Work Text:
Апрель 2017
Илья изо всех сил мысленно подгонял таксиста и, как никогда, жалел, что матч был не в Бостоне, где в его распоряжении у арены стояла бы одна из его машин. Ему казалось, что даже по зеленому коридору до больницы такси ехало непозволительно медленно. Он знал, куда ехать — краем уха зацепил название больницы, куда увезли Шейна.
Матч удалось доиграть едва-едва, — повезло, что противники тоже были выбиты из колеи. Пайк выглядел совсем несчастным, когда Илья жал ему руку после матча. Сбросив форму в раздевалке, Илья вызвал такси и, чудом ускользнув от тренера и журналистов, направился туда, где действительно должен быть.
Девушка за стойкой регистрации охраняла больницу, как цербер: на нее не действовали ни уговоры, ни мольбы, ни отчаянный флирт. Еще пара минут — и Илья скатился бы до угроз, шантажа или подкупа. Непонятно, чем можно шантажировать совершенно незнакомого человека, но у Ильи были и деньги, и цель. И ничто не могло помешать ему этой цели добиться. Однако здравый смысл взял верх: чертов правильный Шейн Холландер будто пробрался Илье в голову и осуждал! Илья в отчаянии отошел от стойки, лихорадочно пытаясь сообразить, как не только пробраться внутрь больницы, но и узнать номер палаты Шейна. Прямо сейчас его интересовало только это. Кажется, машины, карьера, семья, будь она десять раз проклята, больше его не волновали. Лишь бы узнать, как дела у Шейна, лишь бы дали его увидеть, сказали, что с ним все в порядке, и увезли его только из предосторожности, а сам он мирно спит на крахмальных больничных подушках, чтобы завтра встать снова, — здоровым и решительным, показав, что любые травмы ему нипочем и он крепче всех.
Надежды терялись под лавиной “что если?”, которые Илья гнал от себя, но не мог остановить. Он слишком много знал о хоккее и о том, каким безжалостным может быть к хрупкому человеческому телу этот спорт. И какой сукой бывает судьба, только-только подарившая им надежду на то, что у них все может быть хорошо. Что они могут быть друг с другом больше, чем на пару-тройку свиданий в сезон.
От разочарования Илья ударил по стене, привлекая к себе то внимание, которого надеялся избежать. Не хватало еще поднять тут шумиху: мало того, что в больницу привезли одну звезду хоккея — дебоша второй пресса бы не пропустила. К счастью, от внимания больничной охраны его спасла милейшая девушка со стопкой папок в руках, которая при виде него сделала большие круглые глаза и восторженное выражение лица, неожиданное в Монреале.
Илья даже не помнил, что наплел ей, но, кажется, он пообещал билеты на свой следующий матч, дал автограф — и она стала его чудесным пропуском.
Перед дверью палаты Илья застыл, не решаясь зайти: будто пока не увидел Шейна, можно было думать, что с ним все в порядке, и в больничке он по ошибке — просто отдыхает. И если сейчас Илья заглянет в палату хоть одним глазком, даже не заходя, то поймет, что все хорошо, Шейну ничего не грозит, и завтра он снова будет в его объятиях. Илья потянулся к кресту на шее и, как мог, поблагодарил бога, в которого не особо верил, что хоть не реанимация и что нет в коридоре безутешных родителей.
Глубокий вдох.
К его удивлению, Шейн не спал; он лежал, глядя в окно, в окружении белой ткани, аппаратов и запаха антисептика, с забинтованной головой и рукой на перевязи поверх одеяла. На шум у двери он повернул голову, — слишком резко, судя по тому, как после этого закрыл глаза и скривился.
Девушка, что провела его до палаты, ждала за дверью. Он даже не сразу понял, что она заговорила с ним по-русски — ее речь наполовину состояла из медицинских терминов. Он разобрал только что-то про перелом ключицы, травму головы, потерю памяти — ретроградную амнезию, кажется. Что Шейн стабилен, что прогнозы настолько туманные, насколько вообще возможно, и неясно, вспомнит ли он хоть что-то в ближайшее время. О нем заботятся лучшие специалисты и делают все возможное. Илье хотелось, чтобы они сделали невозможное. Чтобы Шейн вспомнил его прямо сейчас. Открыл глаза, улыбнулся сдержанно и мягко. Чтобы взял его за руку и сказал что-нибудь милое, что-то значимое только для них двоих. Илья смог только поблагодарить землячку и решительно покинуть больницу, больше ни минуты не имея сил в ней находиться. В том месте, где его Шейн — больше не его.
В жизни Шейна все понемногу приходило в норму. В его почти новой жизни. Врачи уверяли, что не нужно слишком напрягаться в попытках что-то вспомнить. Естественный порядок вещей, рутина и покой помогут быстрее пойти на поправку и, если повезет, воспоминания к нему вернутся. Родители понемногу ослабили хватку усиленной заботы, журналистам скормили байку об обычной травме колена. И как только его прекратят мучить головные боли и слабость, можно будет говорить о возвращении на лед.
Сейчас же Шейн отсиживался в своем(!) коттедже на берегу озера в Оттаве. Родители жили неподалеку, и только в этом они пошли на уступки, перестав за ним круглосуточно наблюдать. Будь воля Шейна, он бы поехал в Монреаль и ходил на каток команды, чувствуя себя хоть немного ближе к хоккею, чем здесь — не то в отпуске, не то в изгнании.
Пользоваться телефоном рекомендовали по минимуму, травма головы вообще накладывала много ограничений, но к ограничениям Шейну было не привыкать, так что дикое любопытство теперь, оставшись наедине сам с собой, он удовлетворял с осторожностью.
Потерять несколько лет жизни было и без того страшно, а перспектива навредить здоровью пугала достаточно, чтобы не спорить с врачами и матерью.
Ну, не совсем “потерять”... Шейн же все эти годы не в коме провалялся, а просто забыл их. Они все еще были. Шейн прожил их, что-то делал. Они оставили след на его жизни. Но, кроме очевидного, Шейн все никак не мог понять — какой именно. Он был теперь капитаном отличной команды, не бедствовал, неплохо выглядел. Воплотил все свои мечты, будто в сказке. Но, видимо, он остался все тем же человеком, каким помнил себя в юности, разве что немного старше.
Судя по убранству коттеджа, его вкус почти не изменился. Он узнавал себя во многих мелочах.
Так же много дерева, как и в родительском доме, сдержанные цвета в оформлении, уют и аккуратность. Все спокойное и продуманное. Почему-то в голову пришло еще и слово “скучное”, будто сказанное кем-то другим. Но как-то не обидно, без издевки.
А еще ему теперь постоянно чего-то не хватало. С тех самых пор, как пару недель назад ему начали сниться сны, после которых он каждый раз просыпался со стояком — как подросток какой-то. Но, в отличие от тех подростковых влажных фантазий, все нынешние сны не только приносили постыдное неоформленное удовольствие, но и оставляли вопросы вместе с каким-то смутным чувством неправильности и отсутствия чего-то важного.
Сначала это было что-то темное, непонятное, не столько образы, сколько просто ощущения. И после пробуждения голова была блаженно пуста от мыслей, тело нежилось в истоме, подушки казались мягче обычного, а сумрак раннего утра больше располагал к отдыху, чем к уже разрешенным тренировкам, без которых Шейн себя не помнил.
Чем бы он ни был занят — рука сама тянулась к телефону, будто Шейну нужно было что-то сделать. Он постоянно проверял его, ожидая, что с ним что-то произойдет, долго смотрел на гаснущий экран, потом еще секунду видел себя в отражении и снова раздраженно укладывал телефон экраном вниз, будто тот был виноват, что не дает Шейну ответов на непридуманные — или позабытые — вопросы.
И через час все повторялось.
Шейн был уверен, что рано или поздно поймет, чего ему не хватает в его нынешней жизни. Но просто так сидеть и ждать озарения он не собирался. Пора было сделать хоть что-то. И он полез изучать содержимое телефона.
Галерея с фотографиями была совсем небольшой. И почти на всех фото были: он сам, его родители, игроки Монреаля, да несколько пейзажей, в которых Шейн узнал окрестности своего коттеджа. Но сообщения интересовали Шейна сильнее всего. Мало что могло быть столь же информативным, чем сохраненные диалоги.
Мама, папа, японская родня по маме и кое-кто со стороны отца. Они писали больше всех после происшествия. Шейн даже не смотрел, что конкретно от его лица писала им мама, и листал дальше. В некоторых контактах он узнал имена сокомандников. Также были контакты вроде "Массажист команды Грегор", "Диетолог Аманда". Господи, у него был личный диетолог… Некоторые контакты были совершенно незнакомы.
Больше всего интереса вызвал диалог с Лили. Они начали переписываться после 2011-го, но делали это очень редко. Читать было почти нечего. В диалоге были какие-то странные пробелы, будто общение проходило как в переписке, так и лично. Или какие-то сообщения были удалены. Но и от содержания некоторых имеющихся Шейн чуть ли не краснел. Складывалось впечатление, что они пусть и нечасто, но регулярно встречались. Эта девушка явно была необычной. Развязной, бесстыдной, иногда даже немного слишком откровенной. И, судя по тому, что они общались несколько лет, общение с Шейном ее устраивало. И между ними явно что-то было. Не просто грубоватый прямолинейный флирт, а самый что ни на есть реальный секс. Иногда после обмена несколькими горячими сообщениями кто-то из них присылал адрес или цифры, которые явно были номерами отелей. И они однозначно держали все это в строжайшей тайне, раз ни одна газета об этом не пронюхала. Шейн себя погуглил, да. А кто бы на его месте так не сделал?
Шейн не знал, что и думать. С одной стороны он испытывал какое-то огромное облегчение, что у него не все так плохо с женщинами, как он думал раньше после нескольких попыток переспать с кем-то. Видимо, правы были те, кто говорил, что нужно всего-навсего встретить “ту самую”, с которой будет что-то особенное. Пусть с Лили речь явно шла не о возвышенных чувствах, но хоть с интимной стороной жизни у Шейна все наладилось. Жаль, что у него не было девушки официально, постоянного партнера рядом — кого-то, кто мог бы помочь Шейну снова взять свою жизнь под контроль, кто бы заботился о нем, понимал и любил. Но грех жаловаться на это, имея карьеру мечты, любящих родителей и много денег.
Время от времени Шейн возвращался к переписке с Лили. Что-то цепляло внимание, но Шейн никак не мог сосредоточиться и понять, что именно. Чем больше он листал сообщения вверх и вниз, тем сильнее уставали глаза и начинала болеть голова. Казалось, если проигнорировать боль и еще раз все перечитать, то Шейну откроется нечто большее, стоящее за их перепиской, как нависающая тень, что-то объемное, волнующее. Не просто секрет их странной связи, а какая-то тайна, предвкушение, возбуждающая опасность.
Шейн не хотел думать, что секретность связана с тем, что он завел роман с кем-то неподходящим, вроде замужней женщины или типа того. Конечно, он не знал себя нынешнего, но верил, что на такое не был бы способен ни при каких обстоятельствах, не таким человеком его воспитывали родители.
Лили без жеманности и ложной скромности предлагающая или даже, скорее, требующая, производила впечатление опытной, может, даже чуть старше Шейна. Но вмиг разрушала этот образ какой-нибудь игривой шуткой или дурацким смайликом. Интригующая, одним словом. И Шейн ей явно был небезразличен. Она желала удачи перед некоторыми играми, но чаще подкалывала по поводу проигрышей. Значит, следила за его успехами. И, опять-таки, у них явно был секс. Однозначно это было больше, чем Шейн мог бы ожидать в том возрасте, в котором себя действительно помнил.
И еще была Роуз. Роуз Лэндри. Популярная молодая актриса, как он узнал. И его бывшая девушка. Родители о ней упоминали, но, вероятно, он не сильно распространялся об их отношениях, и они пересказали почти все то же, что было написано про них в интернете.
Конечно, Шейн читал про себя — и много. В перерывах между разрешенными легкими тренировками и йогой (он теперь занимался йогой, надо же), прогулками вокруг коттеджа и разрешенными диетическими перекусами он методично перебирал в сети все, что было с ним связано. Его двухмесячные, или около того, отношения с Роуз Лэндри занимали всю первую страницу поиска. А только после них, на второй странице — игровые статистики за прошлые годы, видеоподборки лучших моментов игр, фото с Кубком, сотня почти одинаковых послематчевых интервью.
И почти всегда вместе с его именем упоминался Илья Розанов. Шейн уже слышал, что они соперничали, если не сказать — враждовали. Юна не скупилась на комментарии по его поводу. Ничье другое имя так часто не звучало в их доме весь месяц, что Шейн с ними прожил, как имя центрального нападающего Бостона. Шейн помнил его таким же, как он сам, перспективным юниором. Да, его первым выбрали на драфте. Да, обидно. Ну и что? Сколько лет прошло… Но все эти годы большая часть журналистов спрашивала Шейна именно про Розанова, а тот, в свою очередь, в интервью на вопросы о Шейне шутил при каждом удобном случае — так часто, словно ему за это платили. И явно тащился от собственных острот, самоуверенный засранец. Перед камерами выглядел и вел себя как модель, игриво, естественно, даже немного дерзко.
Не то, что он сам… Шейн немного надеялся, что с годами стал лучше чувствовать себя на интервью, но нет.
Он помнил, каково было впервые стоять перед людьми с микрофонами и камерами.
Это был кошмар.
И, судя по всему, ничего не изменилось. На видео Шейн становился все старше, но оставался таким же напряженным и немногословным.
А Розанов сиял и красовался перед камерами.
Естественно, будто дышал.
Ночи иногда были беспокойными. А сны вызывали больше вопросов, чем давали ответов. Его предупреждали, что подсознание наравне с обычными снами, едва ли поддающимися логике, будет подкидывать ему фрагменты прошлого.
Теперь оставалось только отделить весь приснившийся бред от реальных подсказок его дремлющей памяти.
И последний сон, после которого Шейн быстрее, чем когда либо, побежал в душ, он решительно отказывался считать не просто сном. Гораздо спокойнее было бы отмахнуться от картины, где его прижимает к постели кто-то массивный, явно мускулистый, горячий настолько, что там где соприкасалась их кожа, все было скользким от пота. И Шейн после этого проснулся не просто со стояком, а с насквозь мокрыми от спермы пижамными штанами, будто снова оказался подростком. И почти час в душе отчаянно пытался смыть с себя всю эту ночь целиком.
Через неделю сон повторился.
Шейн чувствовал, что не может сдвинуться ни на дюйм, но ему было очень хорошо. Настолько хорошо, что ему даже не с чем было это сравнить. Казалось, что ему больше нигде так сильно не хочется быть, как в жарком тяжелом плену чужого тела.
Проснувшись посреди ночи, Шейн снова отправился в душ, стряхивая с себя обрывки наваждения. И стоя под льющейся водой, медитировал в стену, не зная, откуда взялся весь этот ночной бред и стоит ли вообще принимать это всерьез. Но его член явно был в восторге. Шейн не знал, на что он дрочил все эти годы. Он изо всех сил пытался вспомнить хоть что-то из того порно, которое видел, будучи подростком, но ничего не помогало так, как образы из снов. Будто парень в одной с ним постели — единственное, что теперь может поднять его член.
Мысли о странных снах понемногу вытеснялись тем, что Шейн на самом деле вспоминал. Что-то ему подсказывала мышечная память, как в тот раз, когда он потянулся к ящику за консервным ножом. И нашел его с первого раза. И то, что коврик для йоги лежит под кроватью, само всплыло в голове, когда Шейн увидел его в передаче про свой коттедж. Еще он теперь знал, как зовут детей Хейдена. Проверил в сети и был без ума от радости, что не ошибся. Храни господи Википедию! Потом вспомнил пароль от своей квартиры в Монреале. И как праздновали день рождения Джей-Джея, их защитника.
Вспомнил как получал награду MVP. Как был растерян на шумном и людном праздничном вечере, и что в зале кого-то не хватало. Кого-то особенного.
А еще был хоккей. Сотни отрывков из множества игр калейдоскопом крутились в голове, отказываясь укладываться в правильном хронологическом порядке.
Но момент травмы Шейн так до сих пор и не вспомнил.
Само собой, об этом он узнавал в первую очередь. И ничего удивительного в том, что его вырубили в матче против Бостона. Эта команда играла агрессивно, полагаясь на силовые приемы едва ли не больше, чем на мастерство. Хотя стоило признать, что их капитан был хорош: отличная техника, высокая скорость, множество забитых голов и результативных передач. Все предыдущие годы он делил с Шейном первые места во всех рейтингах. Понятно, почему их не называли иначе, как соперниками.
Но на льду подрезал Шейна не Розанов.
Напротив, он сразу замер на месте, будто не мог поверить в то, что произошло. А потом еще о чем-то спорил с судьей и, кажется, с медиками. Камера больше показывала разворачивающееся на фоне массовое побоище, к которому присоединились штрафники и запасные. И никому будто не было дела до того, что там происходит с капитанами. Да уж, хоккей — не только спорт, но еще и жестокое, а порой и вовсе кровавое зрелище.
Шейн распахнул глаза, задыхаясь и все еще чувствуя призрачную хватку руки в волосах и ощущение члена во рту.
Он был абсолютно уверен, что это не сон, что это произошло с ним на самом деле. Он не знал, когда и с кем, но отчетливо помнил ковер под коленями, джинсовую ткань на чужих бедрах, в которые он вцепился, и чьи-то тяжелые вздохи, когда Шейн влажно насаживался все глубже с каждым движением головы.
Стоило только зажмуриться, как рот снова наполнился слюной и чувством пустоты, память подкинула вдобавок запах терпкого парфюма (Шейн бы явно таким не пользовался), а его собственный член настойчиво напомнил о себе в белье, ставшем ощутимо тесным.
Шейн попытался ухватиться за ускользающие картинки из сна, хоть мельком увидеть того, ради кого он совершил нечто столь немыслимое, или хотя бы вспомнить его голос.
Но ничего не получалось — остатки сна рассыпались, как кусочки пазла, оставляя после себя томительное возбуждение и неудовлетворенность.
Шейн в отчаянии, которое сменило приступ паники, стукнулся головой о столешницу. Удар не помог привести мысли в порядок, но дерево приятно холодило лоб. Хотелось остаться в таком положении на ближайшие несколько лет. Замереть, не двигаться, и чтобы его нашли потом здесь мертвого и безмолвного, зато избавленного от необходимости изображать прежнего, нормального себя и, что не менее важно, решать, что делать со своей жизнью дальше.
Перед ним остывал завтрак, приготовленный на автомате, а смузи так и оставался в блендере. Не было ни сил, ни желания что-то с этим делать — привычный распорядок и так уже был нарушен. Вся энергия ушла, стоило только сесть за стол.
После исступленной дрочки Шейн почти сорвал постельное белье с кровати и подавил желание сжечь его вместо того, чтобы просто постирать, словно это помогло бы избавиться от всего, что принесли эти ночь и утро. Даже холодный душ не помог.
Теперь он сам себя не узнавал.
Кто же этот нынешний Шейн Холландер?
А еще непонятно:у него был один постоянный партнер или череда интрижек? Неизвестно, что хуже: человек, от которого, судя по всему, в жизни Шейна не осталось ни следа, или несколько людей, которые в курсе, что звездный капитан Монреаля предпочитает парней.
От последней мысли Шейна аж передернуло. Еще недавно он бы поклялся, что ни за что на свете не допустил бы подобной неосмотрительности, но сейчас он уже не знал, чего от себя ожидать. Судя по тому, что в интернете о подобном не было ни слова, он был аккуратен и не давал ни единого повода усомниться в его гетеросексуальности.
И все же его не покидало ощущение, что во всех его снах-воспоминаниях был один и тот же человек.
Шейн ни разу не видел его лица, но готов был поклясться, что узнал бы его прикосновения среди тысяч других. Было что-то особенное, нежное, почти благоговейное, и вместе с тем собственническое в том, как его держали чужие руки и как его кожу покрывали поцелуями. Абсолютная уверенность в том, что ему нужно и что будет приятно.
И — удовольствие. В этих снах Шейн не испытывал ничего, кроме удовольствия. Его голова была восхитительно пуста, а тело горело от нестерпимого стремления получить оргазм, но еще сильнее было желание продлить жаркое блаженство.
Ни разу в жизни Шейн еще не был так возбужден, так голоден до чужого тела.
Наверное, этот человек был особенным.
И дело не только в сексе. Но еще и в том, что если все это — реальность, то Шейн ради секса поставил под угрозу свою драгоценную карьеру, свое призвание, дело всей жизни.
Сложно представить, насколько тайными должны были быть их отношения, ведь стоило просочиться хоть крупице информации об этом — всему пришел бы конец.
От одной мысли об этом у него снова нестерпимо разболелась голова. Наверное, не стоило биться ей об стол.
Нужно взять себя в руки. Напомнить себе, что у него был не только какой-то тайный любовник, но еще и целая команда, капитан которой сейчас прохлаждается в своем коттедже и переживает кризис ориентации.
Тот загадочный мужчина мог остаться в далеком прошлом, а мог быть и вовсе выдумкой. А вот хоккей совершенно реален, хоккей — его настоящее и будущее.
Пришло время возвращаться в Монреаль.
Несмотря на то, что именно отдых в коттедже был нужен Шейну для выздоровления, вдали от катка он чувствовал, что становится неполноценным, более больным, чем был по заверениям врачей. Так долго не видеть льда, не вдыхать морозного воздуха тренировочной арены и сидеть почти без дела становилось невыносимым.
Даже учитывая разрешенные в рамках реабилитации физические нагрузки, поездки к врачам на консультацию и постоянное общение с родителями, Шейн будто поставил реальную жизнь на паузу. Привыкший бороться за результат в одном из самых агрессивных видов командного спорта, он больше ни дня не мог выносить расслабляющей природной тишины.
В монреальской квартире, так же как и в коттедже, Шейн почувствовал себя на своем месте. Это был его дом. И неважно, что весь интерьер был явно дизайнерским — все чувствовалось обжитым. Чрезмерно аккуратным, да, но Шейн бы искренне удивился, будь здесь хоть что-то кроме идеального порядка. На полках стояли книги, большую часть из которых он узнавал, а в ванной стоял тот же набор флаконов, что и в его коттедже.
Все ощущалось привычным и даже почти знакомым.
Теперь вся надежда была на то, что с приездом обратно в Монреаль пропадут и его чрезмерно реалистичные сны, какими бы горячими они ни были. Пусть бы ему приснилось или просто вспомнилось еще хоть что-нибудь полезное. Что-то, что не будет похоже на подростковые фантазии или горячечный бред, что не будет вызывать больше вопросов, чем давать ответов, и заполнит, наконец, мучительную пустоту. А то последние девять лет по-прежнему представляли из себя пазл, в котором было больше пробелов, чем фрагментов на своих местах.
Даже встреча с Хейденом особо не помогла. Друг был безмерно рад его видеть, и еще сильнее обрадовался, узнав, что Шейн вспомнил всех его детей. Последний раз Хейден видел его в больнице, где тот его даже не узнал. Зато теперь с чрезмерным энтузиазмом выяснял, что именно удалось Шейну вспомнить.
И теперь атаковал его вопросами в любое время, свободное от семьи и тренировок, на которые Шейна пока еще не допустили.
В один из вечеров он спросил про Лили. Но зря Шейн надеялся, что друг прольет свет на тайну личности этой девушки — про нее Хейден не знал ничего конкретного, кроме того, что она, кажется, была из Бостона. И что Шейн сбегал на встречи с ней при любой возможности.
Шейн, в свою очередь, аккуратно пытался выяснить, нет ли рядом с ним каких-то парней, с кем бы он был близок. Не из команды, само собой. Этот вариант Шейн категорически отказывался рассматривать. Он ведь с ними даже особо не общался, если речь шла не о хоккее.
За все годы, что он играл за Монреаль, его единственными заметными отношениями был недолгий роман с Роуз Лэндри. И та неоднозначная интрижка с Лили.
И, судя по всему, Хейден был свято уверен в кристально чистой гетеросексуальности лучшего друга.
Таким образом у Шейна оставался всего один вариант, один человек из прошлого, с кем он еще не говорил.
Роуз Лэндри.
Он даже не знал, насколько серьезными были их отношения, о ней он не вспомнил до сих пор ровным счетом ничего. Ничего из обрывков свежих воспоминаний не включало женщину рядом с ним. Но она писала ему после его травмы, справлялась о самочувствии и, кажется, искренне переживала. Шейн даже чувствовал себя немного виноватым, что до сих пор не написал ей ни слова в ответ. Последние сообщения от нее были буквально на прошлой неделе.
“Ты мне так и не отвечаешь”
“Но я не в обиде. Знаю, что тебе сейчас непросто”
“Но помни, что я рядом, несмотря ни на что. И всегда готова тебя выслушать”
“Платонически целую, лол. Надеюсь, ты напишешь или позвонишь”
Шейн уже пару часов сидел в темной квартире, не желая включать свет, будто темнота могла помочь сосредоточиться, но все равно не знал, что делать. Как начать разговор с человеком, о котором ты не знаешь ничего, кроме того, что вычитал в интернете? И который знает о тебе больше, чем ты сам.
Решив, что просто писать “Привет” и мучиться в ожидании ответа, будет выше его сил, Шейн просто нажал “Вызов”.
Если бы Шейн знал, как пройдет разговор с Роуз, то позвонил бы ей гораздо раньше.
Некоторые вещи прояснились бы.
Но хотя они только что многое обсудили, он до сих пор не мог поверить, что когда-то раньше признался своей девушке в том, в чем не мог толком признаться самому себе. И что именно она окажется самым понимающим человеком в его жизни. И после этого они не только мирно расстанутся, но и будут лучшими друзьями. Не зря она говорила, что он может обратиться к ней в любой момент. Она знала его настоящего и принимала его таким. Видимо, с женщинами в жизни ему везет не так, как хотелось. С этой — повезло однозначно. Но иначе.
Среди всего прочего Роуз подтвердила, что он уже был с мужчиной. Она не знала, с кем именно, но теперь Шейн окончательно убедился, что мужчина реален, что он не плод его фантазии и не образ из снов. Оставалось только узнать, кем он был на самом деле.
Шейн снова полез в интернет, надеясь, что найдет там хоть малейший намек, что-то, что он мог не заметить раньше, и чему могли не придать значения Хейден или Роуз.
Но снова его поиски не дали ему никакой новой информации. Единственным мужчиной, чье имя было рядом с его — по-прежнему был Илья Розанов. Его лицо было почти в каждой статье.
А потом ему попался старый ролик с интервью, где Илья обещает забить не сорок голов, а пятьдесят. И подмигивает.
Это что-то сломало внутри Шейна. Как будто прорвало плотину и в одну секунду его накрыло пугающим количеством чрезмерно подробных воспоминаний.
У мужчины из его снов теперь есть лицо. И имя. Илья Розанов… Кто бы мог подумать? Не на это рассчитывал Шейн, но именно теперь все встало на свои места и кажется правильным. Самым правильным из того, что он чувствовал последние несколько месяцев.
С этого момента всё в его монреальской квартире будет напоминать о том, что здесь происходило.
Теперь он знал, как ощущается кожаная обивка его дивана, липнущая к покрытой потом коже. Знал, что его обеденный стол достаточно крепкий, чтобы выдержать его вес. Знал, что в его душе достаточно места для двоих, и даже если один из них встанет на колени.
А еще он точно знал, какие на ощупь волосы Ильи Розанова, какова на вкус его кожа, как от его любовника иногда пахло сигаретами.
Как непривычно, но очень естественно с его губ однажды сорвалось на выдохе мягкое и нежное “Шейн”.
И вспомнил, как сам простонал его имя в ответ.
И как после этого все пошло наперекосяк.
Вот откуда взялась в его жизни Роуз.
Боже…
С ней он пытался забыть, что лучшим партнером в его жизни был…
Абсолютно конкретный.
Совершенно определенный.
Один-единственный.
Мужчина.
Шейн пытался доказать, что он способен быть нормальным, таким нормальным, каким его хочет видеть вся мировая общественность, хоккейная лига, фанаты, семья.
А в итоге оказалось, что все бесполезно. Что стоит Илье поманить пальцем — и он побежит, стоит поцеловать его — и он упадет на колени.
Илье оказалось достаточно подмигнуть в камеру — и у Шейна снова был крепкий стояк и новый виток кризиса ориентации.
Его настоящая будущая жизнь однозначно была проклята.
И теперь даже долгожданное разрешение присутствовать на тренировках команды не принесло того удовлетворения, на которое рассчитывал Шейн. Его голова была занята совершенно другим.
Даже наблюдая за своей командой со скамьи, разумом он был далеко от катка, и мысли против воли возвращались к заново обретенным воспоминаниям. Все предыдущие годы его жизнь представляла собой четко выверенную схему. Предсказуемый порядок. И Илья в это совершенно не вписывался.
Но теперь, вспомнив все, Шейн понимал, что не представляет себя без него. Илья был неотъемлемой частью его жизни. И личной, и профессиональной.
Вполне возможно, что не было бы всемирно известного хоккеиста Шейна Холландера без его противника Ильи Розанова. Их жаркое соперничество вознесло их мастерство на недосягаемую для других высоту.
Но теперь Шейн был вынужден пропустить начало сезона, пока окончательно не восстановит прежнюю форму и не получит разрешения выйти на лед. И первые несколько матчей протирал штаны на скамье, сидя за стеклом рядом с тренером.
Пока не наступил день игры против Бостона.
Шейн одновременно сгорал от нетерпения и слегка опасался личной встречи с тем, кто сейчас занимал все его мысли.
Вдруг вспомнилось, что в день, когда Шейн получил травму, он планировал провести с ним вечер и пригласить летом к себе в коттедж. Выкроить в их безумном расписании неделю, или даже две, чтобы побыть в абсолютном уединении. Вместе.
А теперь ему предстояло целый матч наблюдать со стороны как Илья играет против его команды. И наблюдать вживую, а не через экран.
Зрелище было то еще.
Во время разминки Илья будто специально нарезал круги рядом с тем местом, где сидел Шейн. А Шейн не мог оторвать от него взгляда. Да и не хотел, если честно. Илья явно хотел привлечь внимание и это у него прекрасно получалось. Когда он финтом отправил шайбу в ворота, а потом, красуясь, снова прокатился вдоль борта, фанаты Бостона одобрительно взревели. А потом он резко затормозил, обдав ледяной крошкой стеклянный щит напротив Шейна. И пусть из-за визора глаз Ильи почти не было видно, тот явно смотрел прямо на него с вызовом.
Шейну от такого пристального внимания стало неловко.
А потом нахлынули непрошенные воспоминания об их жарких встречах. Как Илья так же смотрел на него, ожидая, что Шейн сдастся первым. Как кто-то из них терял терпение и набрасывался на другого с голодными поцелуями. Как слетала на пол одежда.
И тут Илья что-то произнес одними губами. Что именно — Шейн не разобрал, но это явно было что-то неприличное, судя по тому, как он потом дерзко ухмыльнулся.
Защитник Бостона проехал мимо и хлопнул Илью по плечу, но тот, отъезжая, все же успел заметить, как Шейн покраснел и зажмурился, изо всех сил пытаясь успокоится и не словить позорный стояк прямо на переполненной ледовой арене, окруженный толпой болельщиков и с тренером под боком.
Видимо, его реакция что-то сделала с Ильей. В него будто что-то вселилось. Он катался опаснее, пасовал четче и оформил хет-трик небывало быстро. Он явно делал все напоказ, красуясь перед Шейном, ведь после каждого удачного броска смотрел в его сторону, проверяя и словно спрашивая: “Ну что, как тебе? Достаточно хорошо, чтобы ты оценил?”
И Шейн не мог не оценить. Видеть Илью Розанова на льду, в его родной стихии было чем-то совершенно удивительным. На секунду Шейн даже порадовался, что не участвует в матче сам, а может восхищаться со стороны этим завораживающим зрелищем.
Бостон предсказуемо раскатал Монреаль почти всухую со счетом 6:1.
Несмотря на видимое разочарование своей команды, сам Шейн такому результату абсолютно не удивился. Илья сегодня действительно превзошел сам себя. И вся его команда, явно вдохновленная своим капитаном, не отставала.
Болельщики Бостона неистовствовали, трибуны гудели, а на Илью набросилась вся его команда в дружном и немного хаотичном групповом объятии, так, что Шейн сразу потерял его из виду.
Шейн решил, что идти к парням в раздевалку нет особого смысла. Что он мог им сказать? “Извините, что не помог вам выиграть”? Будто без него они были ни на что не способны, а он пришел еще и соль на рану посыпать. И вряд ли бы их утешил тот факт, что сегодня буквально никто не смог бы потягаться с Розановым. Даже сам Шейн не был уверен, что смог бы победить сегодняшнюю версию Ильи. Его игра сегодня была беспрецедентной.
И даже придя домой, он еще некоторое время отходил от этого зрелища, адреналин до сих пор не выветрился. Обычно в такие дни он уже ждал, что Илья объявится у него на пороге. Или хотя бы отправит сообщение, что празднует с командой, но постарается сбежать пораньше, чтобы “Лили могла ублажить свою Джейн”.
Но в диалоге с “Лили” до сих пор не было ни одного нового сообщения с самого апреля.
Шейн смутно припоминал, что Илья заходил к нему в больничную палату, но не был в этом абсолютно уверен. Сразу после пробуждения он вообще слабо соображал и был накачан таким коктейлем из медикаментов, что ему могло привидеться буквально все, что угодно.
Но не успел он выйти на новый виток сожалений, как в дверь постучали. Всего пару раз и так нерешительно и тихонько, что не будь Шейн рядом, не услышал бы.
Решив не радоваться раньше времени, он распахнул дверь и обнаружил за ней Илью Розанова собственной персоной.
Его сумка валялась рядом, волосы были еще влажными после душа, и у него было такое странное выражение лица, какого Шейн ни разу не видел. Они стояли так несколько секунд, не двигаясь и не говоря ничего, и весь мир вокруг них будто затих и замер в ожидании.
У Шейна в голове крутилось так много слов, которые стоило бы сказать, так много вопросов, которые стоило задать, но он никак не мог выбрать, с чего начать, и не решался заговорить первым.
Илья тоже молча смотрел на него, кажется, едва дыша, словно не мог поверить в то, что снова видит Шейна. Будто не было тех долгих взглядов через всю арену. Сейчас все ощущалось иначе.
Тут Илья открыл рот, собираясь что-то сказать, но потом закрыл.
Шейн потерял терпение:
— Заходи, Боже мой.
Илья вздрогнул, словно стряхивая наваждение, и сделал шаг внутрь. Потом опомнился, вернулся за сумкой и снова замер, едва переступив порог, не выпуская теперь ее из рук.
Чтобы закрыть дверь, Шейн его осторожно обошел, будто не решаясь дотронуться — так непривычно сейчас выглядел Илья в его квартире, когда они не начинают целоваться прямо у двери. И теперь Шейн еще сильнее сомневался, что может подобрать правильные слова. Что вообще говорят люди в таких случаях?
Илья первым нарушил затянувшееся молчание:
— Рад, что ты в порядке.
А потом попытался сделать вид, что эти слова произнес тот самый Илья Розанов, которого знает весь мир, но его ухмылка выглядела совсем неестественно. И снова уставился на Шейна, ожидая, что он ответит на эту явно неловкую реплику.
— То есть, ты не писал мне несколько месяцев, а теперь зашел сказать только это? Ты сейчас серьезно?
— А что еще мне сказать? Что я рад, что ты жив? Что я не писал тебе, потому что сомневался, что ты меня вообще помнишь? Я даже сейчас не уверен, кто передо мной: тот ли Шейн, которого знаю только я, или Шейн Холландер, которого знают все остальные. И я без понятия, что именно тебе сейчас можно говорить. И можно ли будет это сказать хоть когда-нибудь. Вдруг ты снова испугаешься и убежишь. Из собственной квартиры.
Шейн не мог поверить своим ушам
— Ну ты и засранец, Илья! Ты долго собираешься мне это припоминать? Я ведь извинился. И мы, кажется, уже решили этот вопрос, нет?
— О, Шейн, — Илья выронил сумку и потянулся рукой к его лицу, провел пальцем по веснушкам, а потом всхлипнул и уткнулся лбом ему в плечо.
Прижимать сейчас к себе Илью, даже такого дрожащего и уязвимого, было очень приятно. Так естественно ощущалось обнимать его за талию, гладить по спине, успокаивая.
Илья набрал воздуха в грудь, и заговорил, не поднимая головы:
— Ты даже не представляешь, как я испугался, когда ты так и не поднялся со льда. И когда не узнал меня в больнице и заговорил как с чужим человеком. Мне сказали, что у тебя амнезия, — Илья выпрямился, обхватил лицо Шейна ладонями и посмотрел на него влажными покрасневшими глазами, — и что память может и не вернуться. Я боялся, что ты никогда не вспомнишь меня. И нас вместе. Мне было очень страшно, понимаешь? Что только я буду знать, что у нас что-то было. И я оставил тебя в покое. Надеялся, что ты первым дашь знать.
Шейн почувствовал, как у него самого слезы наворачиваются на глаза.
— Я бы нашел способ тебя вспомнить. И ты меня не оставил. Ты был со мной все это время. В моих снах. Ты мне слишком нравишься, чтобы пропасть из моей жизни бесследно.
Илья в ответ пробормотал что-то по-русски, а его взгляд остановился на губах Шейна.
Шейн не выдержал и притянул его к себе за шею.
— Не знаю, что ты сказал, но если ты меня прямо сейчас не поцелуешь, то я…
Илья не дал ему договорить и обнял его в ответ. Поцелуй, который начался почти невинно, быстро превратился в то, чего Шейн желал — в лихорадочный и жаркий танец губ и языков.
Илья отстранился, чтобы поймать взгляд Шейна, и признался:
— Я сказал, что люблю тебя.
— Охренеть, — выдохнул Шейн.
— Я имел в виду… — испуганно начал оправдываться Илья.
Шейн торопливо прервал его:
— Я тоже тебя люблю.