Chapter Text
Зима в Чикаго – это персональный ад для Аарона. У него постоянно течет из носа, пальцы на руках и ногах постоянно немеют, а обострения ОКР и депрессии становятся сильнее в полумраке, который царит в каждой комнате, когда слабое зимнее солнце окрашивает все в болезненно-желтый цвет.
В детстве он никогда не любил калифорнийскую жару, влажный воздух, который обжигал легкие, и постоянный пот, покрывавший все его тело на протяжении трех месяцев. Теперь он вспоминает об этом почти с нежностью, глядя в окно на черно-серое зимнее небо и грязную снежную кашу на подоконнике, дрожа от воспоминаний о холоде даже в теплой квартире.
Предполагалось, что Чикаго будет временным вариантом. Предполагалось, что это будет неизбежным результатом трудного выбора, сделанного сквозь стиснутые зубы и сжатые кулаки: его идеальная медицинская школа или Кевин. Предполагалось, что это все сломает, подтвердит то, что он подозревал с самого начала, – что такой человек, как он, не может иметь всего, чего хочет.
А потом, за два месяца до выпускного Кевина, когда Аарон уже оплакивал их, уже отступал, готовясь к их неизбежному расставанию, Кевин сказал: «Я подписал контракт с «Чикагскими Леопардами», — как будто сообщал прогноз погоды, а не сбрасывал бомбу.
Аарон потерял равновесие, когда тектонические плиты под ним пришли в движение, образуя новую поверхность. Ему потребовалась минута, чтобы пережить боль от того, что явно являлось шуткой, недоверие к тому, что было невозможной фантазией, и, наконец, чистый, неподдельный шок.
— Почему? — это был не самый изящный вопрос, но это было единственное, что вырвалось у него из горла.
Кевин посмотрел на него, слегка нахмурив брови, так что они почти соприкоснулись, и недоверчиво скривил губы, а в уголках его глаз затаилось веселье, словно он не был уверен, стоит ли его показывать.
— После следующего года ты поедешь туда учиться в медицинскую школу, — сказал он так, будто это было очевидно, будто не было никаких сомнений в том, что он примет самое важное решение в своей карьере, основываясь на будущей близости к Аарону.
Аарон потерял дар речи. Никакие слова не могли передать его изумление, его выворачивающее наизнанку, разрывающее сердце удивление от того, что его так глубоко, так сокрушительно высоко оценил человек, который жил и дышал экси. Он уставился на Дэя, пока это откровение пыталось найти логическое место в его сознании с металлическим скрежетом, подобному старым ржавым качелям в парке, которые замедляют ход.
Его молчание заставило Кевина опустить уголки рта и нахмуриться:
— Ты… Ты не хочешь, чтобы я?.. — Его голос звучал неуверенно, как будто молчание Аарона произвело на него большее впечатление, чем он думал.
Не хочу, чтобы… Он это делал?
Как будто Кевин не предлагал на блюдечке с голубой каемочкой то, о чем Аарон не осмеливался даже мечтать, не говоря уже о том, чтобы просить. Как будто грандиозность этого жеста не сводила его с ума.
Аарон никогда не умел быть любимым. Может быть, это было из-за недостатка практики, а может, это был врожденный дефект. В любом случае, если умение быть любимым – это талант, то Аарон никогда не обладал им, и те жалкие ростки, которые могли быть в нем в детстве, так и не расцвели. Он был слишком прямолинейным, слишком грубым, слишком колючим, он рычал на любую нежную руку, которая осмеливалась его погладить.
С другой стороны, Кевина тоже никогда не учили любить и быть любимым. Его воспитывали как машину, как число, как средство для достижения цели, а не как цельную личность с потребностями и желаниями, такими как желание быть любимым.
Их отношения начинались беспорядочно, с перебоями, разочаровывали и иногда казались невозможными. Их любовь часто была неуклюжей, неловкой, острые углы резали нежные внутренности, оставляя их обоих кровоточащими, но они старались, Боже, как они старались.
Это был Кевин, который пытался. Это был Кевин, который любил самым искренним и чистым способом, каким только мог, и если он мог так любить, если он мог сделать себя таким уязвимым для Аарона, потому что считал, что они того стоят, то Аарон мог это принять. Он мог позволить себя любить вопреки той части личности, которая хотела содрать это чувство с его кожи и разбить сердце Кевину – и свое собственное – просто потому, что мог, просто потому, что не знал, как обращаться с ним бережно.
Он протянул руку и медленно, благоговейно коснулся лица Кевина, думая, что никогда не сможет быть достаточно почтительным со своими неуклюжими, мозолистыми руками, думая, что хотел бы провести остаток своей жизни, пытаясь научиться мягкости, потому что Кевин больше, чем кто-либо в мире, заслуживал мягких прикосновений. Аарон поцеловал его нежно, затем более настойчиво, и, наконец, когда почувствовал, что сказал достаточно, не сказав вообще ничего (сказал ты уверен? и спасибо тебе, и я недостоин этого и никто никогда не делал для меня ничего подобного), он прошептал в пространство между их губами:
— Я хочу, чтобы ты это сделал.
Даже тогда предполагалось, что Чикаго – это ненадолго. Они провели год вдали друг от друга, мучительный, мрачный, напряженный, изматывающий год для них обоих. Они каждый день разговаривали по телефону, и часто не по одному разу, когда Кевину нужно было, чтобы Аарон отвлек его от панических атак, или когда у Аарона было настолько сильное ОКР, что он хотел биться головой о стену, потому что не мог прочитать ни одной страницы учебника, не прерываясь на навязчивые мысли.
Кевин научился выживать самостоятельно, а Аарон научился выживать без него, но ни один из них не был по-настоящему счастлив, пока Аарон наконец не окончил университет и не поселился с Кевином в маленькой квартирке на полпути между стадионом «Леопардов» и новой школой Аарона.
Им обоим нравилось это место с его причудливыми кирпичными стенами и гранитными столешницами, им нравилось, что город был старым, что его история была написана на зданиях и улицах, что весь город был книгой, которую они могли открыть и прочитать. Больше всего им нравилось жить вместе, заново открывая друг друга за пределами общей комнаты в общежитии, узнавая, как они сочетаются друг с другом в собственном пространстве.
Когда у Кевина истек первичный контракт, у Аарона оставался еще год учебы в медицинской школе, поэтому Дэй продлил его, и они остались в Чикаго. Когда Аарон окончил медицинскую школу, у Кевина по контракту оставалось три года, поэтому Аарон начал ординатуру в ближайшей больнице, и они остались в Чикаго. Город затянул их в свою воронку и держал в замкнутом круге расходящихся во времени контрактов, пока они не встали на ноги и не преодолели инерцию, которая могла бы сделать Чикаго постоянным вариантом.
Теперь, наконец, у них есть конкретные планы по переезду в Даллас. Переход Кевина к «Рыцарям» после чемпионата уже согласован, все документы подписаны, и все готово для того, чтобы Аарон получил чудесное предложение, которое выпадает раз в жизни, в одной из лучших детских больниц страны, куда его рекомендовал его наставник из Чикаго.
Аарону не терпится. У него будет работа мечты, зимы будут мягче. И если они с Кевином выбрали Даллас, потому что там живут Эндрю и Нил, что ж, это их дело. (Эндрю почти ничего не сказал по телефону, когда Аарон сообщил ему эту новость, но позже начал присылать ему списки квартир рядом с его домом и время от времени писать о своих впечатлениях от разных ресторанов в этом районе, а затем отправил Кевину скриншот из приложения для заметок, на котором их сокомандники были ранжированы по степени невыносимости – Нил, конечно же, занял первое место как самый невыносимый.)
Он сможет пережить еще одну чикагскую зиму. Эта мысль придает ему сил. В Далласе все будет лучше. Они начнут все с чистого листа, оставят позади эту бесконечную зиму с ее бесконечными молчаниями и ссорами. Все перестанет казаться натянутым и застывшим. Просто погода, снег и ветер изматывают их, истощают их терпение и превращают их характеры в нечто хрупкое, ломкое. От холода у Кевина начинает болеть рука, и его тревога усиливается. Холод сжимает грудь Аарона плотным комом неоправданного одиночества, омрачает его мысли. Они растают вместе со снегом, и все снова будет как прежде.
Он повторяет это про себя, прислушиваясь к звуку включающегося и выключающегося в ванной крана, к приближающимся мягким шагам Кевина, который идет в носках, размеренно, как будто Аарон – не сжатая пружина, которую он отложил, чтобы помыть руки, как будто Аарон не считал свои вдохи, чтобы не превратиться в грязную лужу на кухонном полу.
— Я просто не понимаю, почему это так важно, — говорит Кевин, возобновляя их спор, как только появляется в поле зрения, и раздраженно проводит рукой по волосам, как будто обидные обвинения Аарона все еще звенят между ними, а не давно растворились в душном, нагретом воздухе их квартиры. Аарон сжимает челюсти и старается не придавать этому значения, не позволять Кевину командовать даже в их спорах, чтобы не злиться. Кевин стоит в дверях кухни, и Аарон чувствует, как физическое расстояние между ними насмехается над ним, словно дерьмовая метафора.
Снаружи жалобно завывает ветер, и Аарон вздрагивает:
— Правда?
Как только он начинает говорить, на глаза наворачиваются злые слезы, словно они тоже были на паузе, а теперь Кевин нажал на кнопку воспроизведения.
Аарону не чужд гнев. Гнев – это семейная реликвия, которую он когда-то носил как вторую кожу, но гнев его матери и Эндрю был и остается пламенным, мстительным зверем, который наносит удары без извинений, без слез. Гнев Аарона влажный, это тлеющий уголек, всегда пропитанный сырой, капающей печалью. Он ненавидит себя за то, что плачет, когда злится. Он хочет быть смертельно тихим, как Эндрю, или кричать, как его мать. Он хочет разозлиться так, чтобы внутри него ничего не сломалось.
Он впивается ногтями в ладони, чтобы сдержать подступающие слезы. По крайней мере, его голос звучит решительно и раздраженно:
— Ты правда не понимаешь, почему меня расстраивает, что ты задержался на стадионе в свой день рождения? Что тебе даже в голову не пришло сообщить мне, что ты не придешь на ужин?
— Я не знал, что ты запланировал что-то особенное, — возражает Кевин, беспомощно пожимая плечами, как будто он не сделал ничего плохого, как будто Аарон ведет себя неразумно, как будто он не готовил Кевину все его любимые блюда на день рождения с тех пор, как ему исполнилось двадцать. Гнев поднимается из груди Аарона и сжимает его горло так, что он не может даже ответить, и если он откроет рот, то издаст только стон.
— Аарон, — говорит Кевин, по-прежнему глядя на него так, будто тот раздувает из мухи слона, и все еще стоя чертовски далеко от него. — Мы в разгаре чемпионата, неважно, что я уйду после этого сезона, мне нужно быть на высоте. От этого зависит моя карьера. От этого зависит моя жизнь. Ты это знаешь.
Аарон хочет сказать, что Кевин и раньше выигрывал чемпионаты, не тратя драгоценное ограниченное время, которое они проводят вместе каждый день. Он хочет сказать, что его жизнь от этого не зависит, потому что Нил пересмотрел условия их сделки с Ичиро, и ему разрешили уйти на пенсию. Он хочет сказать, что они так не поступают, что они не так беспечны друг с другом, потому что знают, что при такой напряженной работе, как у них, если они не будут осознанно уделять время друг другу, их отношения разрушатся. Он хочет сказать, что прийти домой к ужину в свой день рождения – это не слишком большая просьба.
В основном (и это самая влажная часть, это мокрая, сочащаяся печалью, приправленная горечью обиды, бесконечная зима, пробирающаяся в его кости) он хочет сказать, что дело не только в сегодняшнем вечере. Дело не только в еде, которая остыла на столе, в том, как он бежал после работы, чтобы все приготовить, в усилиях, которые он вложил в приготовление. Дело не только в непрочитанных сообщениях и пропущенных звонках, не только в часах, проведенных в одиночестве за кухонным столом, когда он вздрагивал всякий раз, когда ему казалось, что он слышит, как на парковку заезжает машина, и его волнение сменялось обидой, когда дверной замок не поворачивался.
В последнее время все так. Кевин почти не бывает дома, он не спрашивал Аарона о том, как прошел его день, всю неделю, он отвечает на сообщения часами, отменяет встречи и пренебрежительно отзывается. Он заставляет Аарона чувствовать себя иррациональным.
Слова застревают в его груди под тяжестью, и он ничего не говорит. Он смотрит на мигающую лампочку над стойкой и позволяет гневу и боли захлестнуть его подобно океанским волнам, пока он совсем ничего не чувствует и не видит ничего, кроме желтого света, обжигающего его сетчатку.
Раньше, когда он жил с мамой, у него хорошо получалось находить островки спокойствия в хаосе, позволяя оскорблениям и ударам, которые сыпались на него, быть бурлящими волнами на поверхности, а самому оставаться под ними, не ощущая их по-настоящему, и всплывать на поверхность только тогда, когда худшее оставалось позади. До недавнего времени ему никогда не приходилось делать это с Кевином.
Он слышит вздох Кевина и легкий шорох его носков по кухонной плитке, как будто он находится за миллион миль от него. Рука Кевина на его щеке кажется лишь немного более осязаемой.
— Прости, что я тебя подвел, — бормочет Кевин, успокаивающе целуя его в другую щеку. Аарон ничего не чувствует. — Но ужин выглядит отлично. Спасибо.
Они разогревают еду и садятся ужинать. Кевин тихо рассказывает о своем следующем матче за пределами штата, о Далласе, о новом коте, которого Нил и Эндрю нашли за мусорным баком и решили оставить себе. Оживление в его голосе звучит преувеличенно.
Аарон кивает. Еда вкусная. Но это не то же самое, что свежеприготовленная. Он не возражает, потому что это все, что он может сделать.
Это все из-за зимы, из-за бесконечных холодов. Это Чикаго, он туманит им головы. Скоро они будут в Далласе, скоро наступит весна.
Аарон повторяет это про себя, как мантру, и заставляет себя поверить в это.