Work Text:
В здании чертовски холодно, но Гэвин обливается потом, прижимаясь затылком к стене и зажимая рукой рот, чтобы его рваное дыхание не звучало так громко.
У этого… этого существа еще остались уши, и без глаз оно очень хорошо ориентируется на слух.
У Гэвина глаза на месте, но он вслушивается в темноту так напряженно, что – кажется – начинает чувствовать ее даже на вкус, ощущать поверхностью кожи. Движение в воздухе отзывается в нем вибрацией.
Секунда – и он один, потерянный в этом ангаре среди битого щебня, осколков стекол, мусора.
Другая секунда – и оно внутри.
Гэвин нормального телосложения, но внезапно чувствует себя ужасно хрупким.
У андроида нет головы. Из шеи торчат какие-то обломки, в которых с трудом угадывается часть затылка. Спутанные провода криво свисают с этих останков, что-то светится и истекает тириумом. Гэвин не хочет смотреть – и в то же время не может отвести взгляд.
Андроид голый, его тусклый серый каркас вымазан грязью, глубокие царапины на боку и бедре обнажают синие мышцы. Он как будто побывал в дробилке, но не беспомощен – совсем нет: руки украшают длинные лезвия, и, хотя левое сломано, они все еще могут выпустить кишки Гэвину.
У которого оружия нет.
Он не знает, порождением какого больного разума стал этот андроид, но Гэвин здесь застрял и с каждой секундой рискует в этой игре в кошки-мышки стать весьма мертвой мышкой. Ему нужно выбираться.
Проблема только одна – Гэвин понятия не имеет как.
Конечно, в том, что он оказался тут один – без связи, без оружия и без каких-либо перспектив – есть большая доля случайности, но и немалая доля собственной небрежности, без которой в его работе можно было бы обойтись.
Сначала он поссорился с Девяткой. Само по себе задача со звездочкой, однако Гэвин никогда не пасовал перед трудностями и считает себя дохрена талантливым парнем, как только речь заходит о выведении людей из себя. Девять не человек, но это дела не меняет. После пары недель без выходных удушающий контроль Девять становится каким-то особенно… удушающим, а Гэвин даже от своего бати не терпел нотаций.
– Он заботится о тебе, – говорит Коннор, и хрен поймешь, что он на самом деле имеет в виду – что Гэвин погорячился и надо бы прикрутить или что на самом деле Коннор понимает проблему, просто пытается все уладить.
– Может, пусть лучше о тебе заботится? – огрызается Гэвин.
Тут он, конечно, ступает на тонкий лед, потому что Девять заботится о Конноре, и еще как, просто Коннор не из тех, кто устраивает скандалы.
Ну, почти.
Сейчас Коннор сужает глаза, и это – естественно – не скандал, – но близко к тому.
– А чего обо мне заботиться?
И тут бы Гэвину помолчать, но две недели без выходных, во-первых, и вот этот раздражающий тон, на который всегда охота огрызаться, во-вторых… и Гэвин слишком устал и поэтому чувствует себя маленьким мальчиком, и Коннор обязан быть на его стороне, а не на стороне Девять…
То, что Коннор вроде как ничем не демонстрирует, что он на стороне Девять, сейчас со свистом проходит мимо внимания.
– Ты его принцесса, – говорит Гэвин и тянется в шкафчик за чистой футболкой, – и нарываешься слишком много, так что…
Он не заканчивает, но это, в общем-то, и не нужно – Коннор и так скрещивает руки на груди и меряет Гэвина холодным взглядом.
– Ладно, Рид, – вздыхает он, – если тебе хочется побыть одному, то хорошо.
Да не то чтобы хорошо.
И не хочется Гэвину побыть одному.
Но Коннор уходит, и они вроде как не поссорились, но ощущение гадкое.
И если бы у Гэвина была хоть капля здравого смысла, то на этом он прекратил бы накручивать себя и пошел бы домой, чтобы проспать десять часов и утром явиться в участок нормальным – по крайней мере, нормальным в рамках своих возможностей – парнем.
Но Гэвин не таков.
Позже он будет винить во всем этом дерьме усталость.
Если выживет, само собой.
Тогда же обида жжется в груди, сна ни в одном глазу, поэтому вместо дома Гэвин решает отправиться по одному из многочисленных адресов в своем планировщике: расследование, которое они с Девять ведут, относится к жестоким убийствам бездомных, так что все заброшки под подозрением. В конце концов, убийца не будет ждать до утра?
Это кажется Гэвину довольно осмысленной идеей, и дело вовсе не в каких-то там тупых комплексах, в которых он пытается доказать Девять, что не хуже андроида, а Коннору – что не хуже Девять…
Смешно, но Гэвин не смеется, вылезая из машины – он трет лицо слегка дрожащими от усталости руками, потому что во время поездки его дурь понемногу выветрилась, а усталость никуда не делась. Девять его натурально убьет, в этом сомневаться не приходится.
Коннор-то, конечно, и слова не скажет, но…
Но лучше бы сказал.
И тут самое умное – развернуться и поехать все-таки домой, но Гэвин решает осмотреть здание, раз уж он приехал. Наверняка там пусто и тихо, а пункт из списка можно будет вычеркнуть, и разве это не послужит смягчающим обстоятельством, когда придется как-то объясняться и мириться с Девять?
Так что Гэвин совершает вторую ошибку и перелезает через забор. Солнце садится, но снаружи пока не темно, хотя внутри зданий наверняка будет хуже. Это заброшенные заводские корпуса, каких немало в Детройте: часть их постепенно отступает перед застройкой, а часть зарастает травой, чахлыми деревьями и мусором и превращается в могилы индустриализации и очередного расцвета города перед очередным увяданием.
Башня «Киберлайф» на горизонте вдруг подергивается дымкой, словно бы оседает и тускнеет, и Гэвин слишком живо представляет себе руины, в которые она когда-нибудь может превратиться, если дела у Детройта снова пойдут неважно.
Но он мотает головой и отгоняет морок – это все недостаток сна, а в предчувствия он не верит. Внутри здания пахнет бетоном и царит гнетущая тишина, похожая на то напряжение, которое возникает за секунду до того, как потолок упадет тебе на голову. Остается только надеяться на надежные строительные нормы вековой давности и такого же возраста кирпич, но Гэвин все равно невольно втягивает голову в плечи. Он только взглянет и все: тут, в тишине, собственная неосторожность перестает казаться смелостью и трудовым рвением, обнажая свое истинное обиженное нутро, за которым – еще глубже – проглядывает опытный полицейский. И этому опытному полицейскому есть что сказать Гэвину.
Ага.
Надо сваливать, вот что, но Гэвин все же проходит вперед, к лестничному пролету, потому что раз уж он здесь, стоит хотя бы сделать вид, что он не дурак, а по делу… Садящееся солнце окрашивает кирпичные стены в кроваво-болезненный цвет, а запах бетона и пыли будто бы вкручивается в нос и горло, душит.
Пока до Гэвина не доходит, что странный это какой-то запах.
Мурашки волной проходятся по позвоночнику, пока мысленно Гэвин отгоняет всякие бредовые мысли. Он не трус, чтобы так накрутиться на заброшенной фабрике только потому, что настроение плохое – будто это первый раз, когда Гэвин куда-то один залез.
Надо открыть рот и крикнуть, что тут полиция, но в горле сжимается. Гэвин слышит звук. Похожий на скрип, он доносится слева, откуда-то снаружи, просачивается сквозь провалы окон, и наверняка скрипит позабытая ржавая антенна или кусок арматуры, было бы из-за чего паниковать. Это все нервы, любовные перипетии превращают Гэвина в психа, не иначе.
Только из-за этого он продолжает коситься влево, когда сворачивает на лестничную клетку. Тут запах сильнее, и это совсем не нравится Гэвину, совсем…
На лестнице темно, полуобвалившиеся ступеньки трещат под подошвами кроссовок, и звук такой противный, что зубы сводит. Гэвин тщательно следит, куда наступает – сосредоточенность вроде как должна помочь ему успокоиться, хотя помогает не особо, и он ни за что не смог бы объяснить, почему так сильно психует. Это все запах – сдохший где-то голубь или даже целая собака, а может, и чего похуже – да только Гэвина не удивить трупом бездомного, и раньше у него поджилки не тряслись от каждого шороха.
Скрежет снова доносится до слуха, на этот раз снизу, и Гэвин застывает с поднятой ногой, пока сердце колотится как бешеное.
У него предчувствие.
Поколебавшись всего секунду, Гэвин достает телефон – вызывать подкрепление рано, но хотелось бы быть готовым. Пистолет остался в машине, и сейчас это отчего-то кажется самым глупым решением за всю жизнь, хотя Гэвину ничего не угрожает. Он пытается винить во всем нервозность от ссоры с Девять, но от запаха тошнота подбирается к горлу, а нога затекает, так что Гэвин все-таки опускает ее.
Вместо двери на второй этаж зияет провал, но оттуда идет свет, что в сто раз лучше, чем стоять и трястись в темноте – так что Гэвин покрепче сжимает телефон и проходит туда.
Свет ослепляет его на пару секунд, заставляя судорожно моргать, но постепенно перед глазами проясняется, а запах ударяет в лицо так сильно, что придает всему невероятной резкости – и Гэвин едва сдерживает вопль.
Никакая это не собака.
Куски тел отпечатываются на сетчатке – Гэвин всякого повидал, но такое даже в полиции увидишь не каждый день, – и бредовая мысль – почему нет мух – кажется, спасает ему жизнь. Секундная сосредоточенность выводит из шока, а следом он снова слышит тот звук, совсем рядом, за спиной…
Голый инстинкт толкает Гэвина в сторону, к стене, он поскальзывается на чем-то, о чем предпочтет забыть, бросается вперед – пока здоровенное тело врезается в стену там, где только что был он. Гэвин успевает разглядеть лезвие – из-за скорости оно кажется палкой, тенью в глазу, – снова уворачивается, понимая уже, что от этой силы и скорости ему не уйти, но мысли запаздывают за телом, остаются медленными и хладнокровными, без паники…
Пол уходит у него из-под ног. Гэвин не издает позорного вопля, потому что в легких совсем нет воздуха на крик, только поэтому, а падение слишком моментально. Мир меркнет и тут же проясняется, и в первую секунду кажется, что он таки умер и попал на небеса, но какого черта на небесах вокруг тоже облезлые кирпичи да доски?
Гэвин лежит на какой-то куче мусора, полуоглушенный, не поспевающий за событиями, и вяло шевелит руками и ногами – слава богу, хотя бы они целы, – и, когда над ним, в ощерившемся арматурой провале, появляется фигура, он в первую секунду прощается с жизнью. Его судьба – та комнатка с частями тел, и если повезет, то дотошный Девять найдет труп Гэвина до того, как он полностью разложится, и как же они его будут хоронить?
Мысль по-настоящему потрясает.
Гэвин боится дышать.
Медленно, методично существо ощупывает изодранными пальцами край провала, натыкаясь на острые края кирпичей и даже не отдергивая руку, над лишенными скина пальцами торчит обломок лезвия – достаточно острый, чтобы вскрыть Гэвину горло, но следом в проеме появляется вторая рука, и вместо кисти здоровенный и абсолютно целый штык…
Пиздец, пиздец, Гэвину пиздец!
У андроида нет глаз. Нет целой части лица и головы, он слепо поводит верхней частью тела над проемом, но не спешит бросаться вниз, словно не уверенный, что под дыркой есть дно. И Гэвину отчего-то не хочется разрешать его сомнения.
Только тут Гэвин чувствует, как судорожно сведены его пальцы, и в каком-то шоке обнаруживает в них так и не выпущенный телефон. Можно попробовать позвать на помощь, но Гэвину кажется, что стоит хотя бы шевельнуться – и ему конец. Скосив взгляд, он решается лишь на мгновение отвлечься от монстра, и телефон словно бы читает его мысль: экран загорается, имя Коннора посылает в него такое облегчение, словно тот может сам выскочить из трубки и сразиться с монстром.
Не то чтобы Гэвин этого хотел, конечно.
Боже упаси.
Андроид резко дергается вперед, нависая над дырой и едва не проваливаясь, на Гэвина сыплется бетонная крошка и куски кирпича, телефон вибрирует в руке, и сигнал словно привлекает этого монстра.
В каком-нибудь ужастике он именно в этот момент должен был бы издать пронзительный и устрашающий вопль, задирая голову вверх и сигнализируя, что выходит на охоту за теплой кровью и плотью – но у андроида нет ни рта, ни голосового модуля, и кто бы мог подумать, что в тишине все это будет еще жутче?
Чудовище просто исчезает из провала, Гэвин слышит скрежет наверху, а значит, на план у него остается не больше пары-тройки секунд. Он действует инстинктивно, даже не успевая подумать: швырнув трубку в одну сторону, скатывается с кучи мусора в другую, некогда беспокоиться о возможных травмах, и бросается в стремительно темнеющие переплетения коридоров. Ему нужно укрытие, хоть какое-то укрытие и немного времени, чтобы прийти в себя и сообразить, как выбраться из дерьма с головой и – желательно – всеми конечностями.
Животный инстинкт толкает бежать дальше и дальше, но Гэвин заставляет себя затормозить, прижаться спиной к стене, задержать прыгающее дыхание.
Если нет глаз, то и видеть его это чудовище не может, верно? А если очень повезет, то и слышать, обычно слуховые модули находятся за ушами ближе к затылку, Гэвин знает, вот только он не успел разглядеть, сколько от затылка осталось в том месиве проводов, которое у андроида вместо головы…
Одно ясно – он точно чувствует сигнал мобильного телефона, и теперь Гэвин лишен последней связи. И даже не может предупредить Коннора о прячущейся тут опасности.
Он слышит скрежет, скрип металлических и пластиковых деталей – негромкий, но зловеще-неотвратимый, – и сильнее вжимается затылком в стену. Ему нужна идея, хоть какая-то идея, как свалить отсюда и не сдохнуть, и трупная вонь просачивается внутрь вместе с паникой, пока Гэвин остановившимся взглядом следит за появившейся с лестницы фигурой.
И вот только тут он понимает во всей полноте и ширине, в какую же задницу угодил. Он без оружия и связи, один на один с кем-то (или чем-то, непонятно, сохранился ли у андроида разум), кто уже совершил не одно убийство и с удовольствием раскрошит Гэвина на куски вот этими самыми ножиками, и никаких блестящих идей, как выкрутиться, не озаряет голову Гэвина.
Темнеет все сильнее, в темноте они будут примерно равны в этой игре в кошки-мышки, да вот только схватка врукопашную наверняка закончится не в пользу Гэвина. Тот шарит взглядом по мусору в поисках хоть какого-то оружия, внутри роятся бредовые и кинематографичные картинки, как можно было бы наброситься на чудовище сзади, незаметно подкрасться, все такое, – в реальности они кажутся возмутительно наивными.
Андроид стоит, слегка покачиваясь, там, куда Гэвин бросил мобильник, будто приклеенный: наверняка Коннор продолжает звонить, если телефон цел, и вот бы до него добраться хоть на несколько секунд… Гэвин задерживает дыхание и переносит вес с одной ноги на другую; сердце колотится как бешеное в ожидании неминуемой схватки – адреналин делает только хуже, да вот только телу плевать на все разумные соображения Гэвина. Только не сюда, только не… только не сюда, панически думает он, когда андроид поворачивается в его сторону, будто привлеченный запахом страха.
Пальцы Гэвина нащупывают неровность стены за спиной, шатающийся кирпич, Гэвин тянет – в надежде на хоть какое-то оружие, но обломок слишком мал, и даже в лоб роботу его не запустишь, ведь у робота, мать его, нет лба. Гэвин судорожно вспоминает уязвимые места андроидов – он их знает, но боевой андроид на то и боевой, чтобы уязвимые места были не такие уж уязвимые для куска кирпича, – пока андроид делает еще пару скрипучих, медленных, каких-то неуверенных шагов. Он поворачивается из стороны в сторону всем телом, слегка приподняв руки-штыки, в последнем уходящем свете его фигура кажется бесформенной, гигантской. Как повалить его и не напороться на лезвие, как? Даже с Коннором Гэвин поостерегся бы драться голыми руками, а тот никогда не пытался его, Гэвина, убить, к тому же гораздо легче солдата…
Мышцы напрягаются в ожидании неизбежного, кирпич царапает пальцы, картинки из комнаты наверху так и лезут в голову, и в каком-то отчаянном озарении Гэвин решается на безумие: подняв руку, кидает кирпич подальше, в противоположный конец ангара. Мгновение ему кажется, что с сегодняшним везением получится попасть только себе под ноги и приблизить ужасный конец, но камень летит неожиданно далеко, врезается в часть стены футах в сорока, отскакивает и довольно шумно скатывается куда-то вниз, ударяясь о металл.
Андроид резко оборачивается к источнику звука и бросается туда одним молниеносным движением, и только при виде его спины Гэвин позволяет себе дрожащий беззвучный выдох.
Надо сваливать отсюда, как можно скорее – и как можно тише. Монстр сворачивает налево и исчезает в темноте, там, где Гэвин предполагает еще одну лестницу, и это одновременно хорошая новость – он ушел, но и плохая новость – у него хватает разума, чтобы понять, что вниз нужно спуститься по лестнице, и он достаточно долго скрывался, а значит, соображал, что не стоит ходить по улицам и охотиться на людей днем…
Кто он и откуда, как долго тут прячется и давно ли убивает? Мысли так и роятся, словно пытаются вытеснить страх, но у Гэвина начинают болеть уши от попыток вслушаться в любой звук – и ноги от попыток двигаться как можно медленнее и тише, и все равно последние шаги до места, куда он (предположительно) бросил телефон, Гэвин преодолевает почти бегом. У него это странное чувство, что стоит добраться до мобильника и вызвать помощь – и все наладится, и когда он видит валяющуюся среди битого щебня коробочку, его затапливает радость, как ребенка в рождественское утро.
Экран потрескался, но Гэвин не хочет верить в плохое. Не хочет!
Снова и снова он нажимает кнопку включения, раз уж ему повезло, то может же повезти и еще разик! – но постепенно осознание все-таки проникает в голову.
Телефон не включается.
Гэвин один на один со всем этим дерьмом.
Гэвин пытается понять, как в его мире все еще возможно подобное.
Да, время от времени психи возникают, как грибы после дождя, убивают людей – и, порой, андроидов, и последнее оставляет на очерствевшем сердце Гэвина по-особенному глубокие следы. Страх, которого он не ведал раньше, страх за кого-то, превращает каждое преступление в нечто личное.
Видит он и неприкаянных, не нашедших место андроидах: после революции свалки опустели, зато бездомными заполнились подворотни. Многие вынуждены идти на преступления, чтобы продолжать влачить хоть какое-то существование, многие просто не знают, что делать со своей жизнью теперь. Андроиды, по сути, ничем не отличаются от людей: попадая на дно, не все находят в себе силы и желание оттолкнуться.
Есть благотворительность – и Гэвин даже жертвует со своей невеликой зарплаты, и Девять жертвует, он знает, а еще знает, что Коннор – нет. Слишком жестокий, слишком черствый под привлекательной и мягкой оболочкой, слишком сильно перемолот своей собственной историей, так Гэвин привык думать.
Только сейчас, год спустя, он начинает подозревать себя в предвзятости.
Или даже в глупости. Удивительно, что с человеком делает холод, усталость и опасность окончить свои дни на импровизированной бойне робоманьяка. Он начинает жизнь осмыслять, и отношения, и парней, с которыми спит и, в общем, живет…
Этот андроид, судя по штыкам, раньше был военным, и Гэвин никогда не задумывался, куда делись все те сотни тысяч штурмовиков со штыками вместо рук. Уничтожили ли их первыми, когда только разворачивалось восстание, или выпустили в мирную жизнь сразу после, поменяв штыки на руки? Способны ли они к мирной жизни?
Не похоже, что вот этот оказался способен.
И что тогда стало с его головой?
Предположений слишком много, и каждое из них кажется правдоподобным и фантастическим в одно и то же время. Гэвин уже видел андроидов с настолько тяжелыми травмами, он часто – слишком, наверное, часто, – бывает в больнице для андроидов, когда Коннор в какой-нибудь мучительно-очередной раз нарывается на пулю. Там всякого насмотришься: раненых, больных, неспособных позволить себе конечности при отсутствии страховки. Изуродованных Бездомных.
И таких, почти расчлененных тоже, их куда-то возят на каталках, и никакие встревоженные родственники не бегут следом, размазывая слезы по лицу и умоляя врачей-техников помочь.
– Не волнуйся, жестянка, починим тебя в лучшем виде, уже завтра будешь трепать мне нервы в участке, – обещает Гэвин и ухмыляется, делая вид, что не замечает, каким напряженным взглядом Коннор провожает такие каталки.
Собственная бравада Гэвина – скрывающая глубокий страх, ужас даже, – теперь кажется жестокой и бездумной.
– Возможно, послезавтра, – Коннор теряет интерес к раненым и умирающим – слишком быстро, будто никто в этом мире его не волнует на самом-то деле.
– Ну что ж поделать, я тебя на помойку не выкину, – обещает Гэвин.
– Даже если меня нельзя будет починить?
Вопрос насмешливый, а Гэвина больше занимает, что из Коннора вытекает кровь, чем его дурацкие вопросы, и он отшучивается – не задумываясь лишний раз, что позволяет жестокости проникать глубже.
Наверное, в этом вся суть Детройта.
Тот всегда подходил только для людей (существ) определенного склада.
Проходит бесконечное количество минут или часов, по ощущениям, внутри становится темно, как в могиле, и кто сейчас обвинил бы Гэвина в пессимизме? У него дрожат руки и ноги: оказывается, эти прятки более изматывающие, чем бег и прочие интенсивные физические упражнения, которыми нередко приходится заниматься на работе.
Зато у него рождается жалкое подобие плана.
Андроид реагирует на звук, а значит, надо отвлечь его каким-нибудь звуком достаточно надолго, чтобы Гэвин успел добраться до своей машины. В машине оружие, рация и возможность свалить, а сейчас все это рисуется поистине райскими достижениями цивилизации. Гэвин вдоволь начувствовался себя дикой овечкой наедине с голодным хищником, и если еще когда-нибудь у него появятся романтические мысли о древних временах, то воспоминания об этом приключении мигом испарят любую романтику.
К сожалению, использовать телефон как источник звука не выйдет, а за все время исследования этого смертельного лабиринта Гэвин не нашел ничего полезного.
Он уже думает рискнуть, пойти ва-банк, просто выбраться наружу – туда, где нет даже иллюзорного прикрытия стен, – и просто бежать до машины в надежде успеть быстрее, чем монстр поймает его, и если бы не необходимость еще и перелезть через забор, то он бы так и поступил... Но усталость, отступившая было под действием адреналина, снова берет свое, от темноты и постоянного напряжения у Гэвина кружится голова, а андроид наверняка чего-то такого от него и ждет.
Он патрулирует здание снаружи: по крайней мере, именно так его поведение выглядит со стороны пленника. Загнал добычу внутрь и терпеливо ждет своего часа, время от времени заходя внутрь и обыскивая коридоры и закоулки. У него полно времени, а вот Гэвину каждая минута кажется вечностью, и если он заснет от усталости, то наверняка попадется в лапы убийце. Планы побега разбиваются о пристальное внимание андроида ко всем возможным выходам: здание стоит в стороне от остального комплекса и окружено стоянкой, и монстр патрулирует ее по одному ему ведомой программе, реагируя на каждый звук.
Не дышать Гэвин пока не научился – но, похоже, двигается в нужном направлении. Он ощущает себя затаившейся мышью, куропаткой перед лицом неумолимой гончей.
Перед мордой.
Если бы у гончей вообще не было морды… Гэвин трясет головой, отгоняя попахивающие бредом мысли. Тишина, нужно соблюдать тишину, кто знает, где охотник сейчас. Теперь он не издает никакого скрежета при движении: зная, что внутри добыча, андроид двигается очень тихо, внезапно появляясь из-за углов или дверных проемов, подстерегая Гэвина за каждым поворотом, и только неведомое чудо пока спасало Гэвина от прямых столкновений. Каждый момент его словно бы что-то предупреждает за мгновение до опасности, и он не верит в ангела-хранителя, но так недолго и уверовать.
Молчаливое преследование ощущается как самое жуткое, что с Гэвином происходило за всю жизнь, даже толпа вооруженных придурков, жаждущих полицейской крови, как-то ближе и понятнее. Да, они могут прикончить в любой момент, но с ними хотя бы можно поговорить… Это ощущается как-то естественнее, что ли.
Его мысли все о той комнату наверху – будто темная сила тянет его туда, посмотреть и представить собственную судьбу, если не получится спастись. Природа подобного убийства загадочна и непонятна Гэвину: наверное, он мог бы убить при самообороне, или в перестрелке, или защищая кого-то из своих парней, но что творится в голове у расчленителя? Особенно если у него практически нет головы?
Гэвин облизывает пересохшие губы, чувствуя вкус кирпичной крошки, пыли и этого навязчивого, липкого нечто, от которого никак не удается продышаться.
И все же у него есть план. Отвлечь надо всего-то минуты на три-четыре, не так уж сложно, да? Пара пустяков, да Коннор Гэвина на смех поднимет, если не получится сбежать от безголового андроида, полицейскому вроде как положено быть сильным, бесстрашным и живучим, как таракан… Гэвин бодрится, ясное дело, пока осматривает свое импровизированное шумовое устройство.
На втором этаже, неподалеку от той самой комнаты (запах заставляет комок, и так застрявший в горле, подступать еще выше), большое помещение с широким окном, из помещения ведет аж три лестницы, прекрасные лестницы наружу, к свободе. Гэвин пристраивает на лишенном рамы оконном проеме несколько обрезков труб и консервных банок. Внизу под окном темнеет проржавевшая крыша пристройки, а дальше пустое пространство заманчиво маячит дальними огнями города. Это бывшая разгрузочная площадка, отделяющая Гэвина от свободы.
Сомнения охватывают его в последний момент.
Что, если самое умное – это просто дождаться помощи и не лезть на рожон? Не дозвонившись, Коннор наверняка пробовал перезвонить, и это только вопрос времени, когда Гэвина хватятся и попытаются отследить его последнюю геолокацию. И они уж точно достаточно умны, чтобы – в отличие от некоторых тут – не лезть без оружия и света в потенциально опасное место.
Ощущать себя идиотом, ждущим спасения, неприятно, но еще неприятнее быть мертвым идиотом, и Гэвин почти уверен, что Коннор закажет ему самый язвительный некролог из всех возможных.
Однако Гэвин не знает, сколько у него есть этого «рано или поздно». Инстинкты кричат, что стоит хотя бы попытаться выбраться – время играет не на него. Так что Гэвин аккуратно пристраивает свое «секретное оружие» на подоконнике и прилипает к проему, стараясь не выдавать себя даже ресницей.
Ждать приходится долго. Секунды утекают, будто бы бесконечные, идея с каждой из этих секунд кажется все глупее, а между лопаток зудит – Гэвину приходится напрягать все силы, чтобы не оглядываться в темноту. Ничего не выйдет, зудит в затылке, ничего не выйдет, ничего…
Громоздкая ссутуленная фигура появляется внизу, медленно передвигаясь и покачиваясь из стороны в сторону, даже отсюда Гэвину видно мигание красных огней в том, что осталось от головы, и он сглатывает острый и сухой комок в горле. Слишком легко воспринимать этого монстра как… как монстра, но сейчас, сверху, его опущенные плечи и неровная походка пугают Гэвина в совершенно другом смысле. Невольно снова накатывают вопросы, а что, если бы с Коннором что-то подобное произошло? А с Девять? Нечто, что превратило бы их в бездумных убийц, лишило бы разума? Гэвин при подобных травмах погиб бы и уже не смог бы никому навредить, но андроид – другое дело. И что он, Гэвин, стал бы делать, если бы кто-то из них начал коллекционировать части тел?
Смог бы… смог бы он это прекратить?..
Звучит безумно, и Гэвин моргает, соображая вдруг, что едва не провалился в сон – настолько короткий, что даже не успевает потерять равновесие. Сон улетучивается, но страх и бредовые мысли остаются, и Гэвин гонит их, пока чудовище медленно скрывается из виду.
Пора!
Не позволяя себе больше никаких колебаний, Гэвин сталкивает кучу. Со страшным звоном и грохотом металлические детали ударяют о крышу и скатываются вниз, на асфальт. Шум стоит такой, что наверняка слышно Коннору в участке и сатане в аду, и Гэвин сразу же бросается бежать.
Отсюда по лестнице вниз, через разгрузочную площадку, и если очень повезет (сколько раз уже Гэвин сегодня надеялся на везение?), то он доберется до забора и сможет перелезть раньше, чем охотник сообразит, что к чему. Пока трубы грохочут, Гэвин скатывается по лестнице. Светлый дверной проем маячит впереди, и огромных усилий стоит заставить себя притормозить и не сделать глупость – хватит уже глупостей на сегодня.
Он выбирается наружу: в наступившей тишине нет и следа андроида, и остается только надеяться, что шум займет того на какое-то время.
Гэвин бежит. Это нелегко после такой долгой практически неподвижности, но он заставляет свои мышцы двигаться, потому что шанс на спасение нельзя пропустить, ни за что! Он старается не слишком громко топать, и все же кажется, что под кроссовками содрогается земля, а дыхание слышно всем на три мили вокруг.
Он слышит шум где-то слева – а может, справа, а может, это просто его мысли бултыхаются в черепе и ударяются о стенки, тоже нельзя исключать. Спасение слишком близко, нужно преодолеть футов пятьдесят, а каждое мгновение определяет, повезет ли Гэвину или нет. Он и так тут задержался, это уж точно.
Забор подпрыгивает впереди в такт колотящемуся сердцу, все приближаясь, осталось только перебраться, а там и до машины недалеко, и Гэвин врезается в сетку, готовый ее буквально целовать.
Сейчас он готов выслушать все до единого язвительные комментарии Коннора и упреки Девять, признать себя скудоумным и вообще кем угодно, лишь бы только иметь возможность все эти упреки и комментарии выслушать. Вцепляясь пальцами в сетку, Гэвин карабкается вверх – та прогибается под его телом, раскачиваясь и тормозя, лезть оказывается неожиданно тяжело, а может, Гэвин уже просто не в силах лезть, но упорно пытается, потому что не сдастся вот так просто на пороге спасения!
Что-то врезается в него, отдирая от сетки и опрокидывая на асфальт, мир меркнет на мгновение, вращается, но тело обгоняет растерявшийся разум – Гэвин откатывается в сторону. Лезвие скрежещет по асфальту, как консервный нож, от звука – и от ощущения заодно, что Гэвина сейчас вскроют, как банку с фасолью, – сводит зубы, но он пинается и уворачивается, черта с два он даст себя вот так бесславно убить. Воняющее тириумом, проводкой, сырым мясом и почему-то машинным маслом тело наваливается сверху, занятия боксом жалобно съеживаются перед лицом такой неукротимой мощи, и хватит только одного удара штыком, чтобы все закончилось. Каким-то чудом Гэвин отбивает летящую на него руку, провода в голове андроида слепят его, брызги жидкости падают на лицо…
Лезвие летит прямо ему в горло – Гэвин видит, как в замедленной съемке, и одновременно вся жизнь проносится перед глазами, точно, скептическая и немного хрупкая улыбка Коннора, ничем не выдающая обиду, и взгляд Девять, который обиды не скрывает, и Гэвин одновременно рад и не рад, что это последнее, что он увидит в жизни.
Но внезапно раздается жуткий звон металла о метал, а следом вес исчезает с Гэвина. Тот бессмысленно моргает в серое небо, перекатывается на бок – на голом инстинкте, не размышляя, – чтобы увидеть, как андроид неуклюже, но быстро поднимается на ноги и вновь бросается вперед, прямо на Гэвина.
Это сотрясение, наверное, или шок, или усталость, происходящее тормозит и плавится, как желе, не давая времени прийти в себя и начать уже как-то реагировать.
Выстрел оглушает, взрывается словно бы у Гэвина в груди, тот не вскрикивает только потому, что утратил, кажется, голос вместе с дыханием. Нога монстра подламывается, но он упорно двигается вперед, нагоняя жути своей устремленностью…
– Гэвин! – вскрик вдруг остро и болезненно приводит Гэвина в сознание. Тот мотает головой, обнаруживая Коннора рядом, а еще Девять – тот целится в андроида из пистолета, и это он стрелял, очевидно, и черт, Гэвина все-таки спасли прямо в последний момент, он исчерпал везение на всю жизнь! – Вставай, быстро.
Не дожидаясь реакции, Коннор вздергивает его на ноги и тянет прочь, от этого неумолимого ужаса, все так же бредущего к своей цели. Андроид будто не понимает, что жертва уже не одна, все поменялось, и теперь в любой момент это его могут прикончить.
– Стоять! – требует Девять.
Андроид не слушает.
Он застывает вдруг посреди своего пугающего, но медленного движения – и стремительно бросается вперед, поднимая штык. Девять пытается остановить его, но катится по асфальту, сбитый мощным телом, как кегля. Все происходит так быстро, что заторможенные мозги Гэвина предпочитают считать этот кошмар сном.
И ему явно пора проснуться.
Очень пора!
Коннор толкает его к забору, закрывает своим телом, какого черта, какого черта что-то подобное происходит, Гэвин хочет возмутиться, но не успевает – андроид врезается в них всей массой.
В боку жжется, будто кусает пчела, Гэвин охает – он чувствует жидкость, тепло, и что, неужели на исходе такого приключения его все-таки достали? Металл скрежещет о метал, рывок – и Коннор отталкивает андроида подальше, отлипая от Гэвина и тут же зажимая рукой бок. Гэвин опускает ошарашенный взгляд: его футболка синяя. Она не красная, а синяя, или у него в глазах уже меркнет, или…
В тот же миг грохочет второй выстрел, и ноги андроида наконец подламываются, заставляя его осесть неопрятной кучей.
Реальность, пошатнувшись, выравнивается, позволяя Гэвину прийти в себя. Под футболкой царапина, которая почти не кровоточит. Но судя по ощущениям, Гэвин истекает кровью и уже почти истек.
– Коннор, – выдыхает он, рывком поворачивая Коннора к себе. Тот выворачивается. – Коннор!
Андроид подтягивается на штыках и ползет вперед, и ей-богу, Гэвину это в кошмарах будет сниться до конца жизни.
– Ни с места, – повторяет Девять, голос звенит от напряжения.
Он поднимается на ноги и делает пару шагов, дуло его пистолета смотрит прямо на монстра, и Гэвин вдруг видит это – видит, как пуля разрезает воздух, а следом синтетическую плоть и пластик, обрывая чудовищную и невыносимую жизнь.
– Нет! – кричит он, слишком громко, звук даже его самого поражает, а Девять и вовсе вздрагивает – будто нервное напряжение добралось и до него.
Гэвин сжимает руки в кулаки, чувствуя себя одновременно испуганным и глупым. Больше, конечно, глупым. Он открывает рот, чтобы придумать что-нибудь, сострить, но остроты в голову не лезут, а грохочущий в ушах пульс по-прежнему заглушает любые рассудительные мысли.
– Я не собираюсь стрелять, – говорит Девять сквозь зубы. Словно ему нелегко такое дается. – Я же полицейский.
Звучит не больно-то убедительно: Гэвин уверен на сто процентов, что Девять без колебаний убьет любого, кто поднял на Коннора руку – или, как сейчас, штык. Возможно, это и к Гэвину относится, возможно, ради него Девять тоже готов стрелять без разговоров.
Гэвин отворачивается: его мутит.
Каждое движение дается тяжело, будто к конечностям привязаны гири, но Гэвин снова тянет Коннора за руку, поворачивая и стараясь не хлопнуться в обморок от зрелища. Он тут пробыл не дольше часа, но этот час ощущается как целая ночь. Целая жизнь.
– Дай посмотреть.
Коннор сжимает рубашку, кровь просачивается между пальцев.
– Все в порядке, рана не тяжелая, – настаивает он.
Черт бы его побрал.
Гэвин не кричит только потому, что горло перехватило.
Он просто хватает Коннора за запястье и убирает руку, поднимая рубашку. Рана выглядит паршиво – штык прошел насквозь и поцарапал даже Гэвина, кровь сильно течет, но Коннор крепко стоит на ногах, и его лампочка горит ровным голубым с проблесками желтого. Рано, чтобы расслабляться, но не так плохо, как могло бы быть.
– Никто не погибнет сегодня, – говорит Гэвин почти для себя самого, слизывая с губ вкус тириума.
Ему просто хочется в это верить.
– Он слишком разрушен, – произносит Коннор. В голосе холод напополам со снисходительностью, ну или усталость Гэвина окрашивает любое его слово в апокалиптические тона, такое нельзя отрицать, – но, когда он смотрит на зияющий разрез, в его сжатых губах и вздрагивающих ресницах Гэвину чудится едва ли не страх. – Возможно, его гуманнее не восстанавливать.
Или это собственный страх Гэвина.
Как знать.
– Нет, гуманнее восстанавливать! – бесится Гэвин.
Он не знает, как выразить чувства, которые внезапно захлестывают его до макушки, мешая дышать. Звуки, который издают штыки, когда андроид царапает асфальт, теперь вызывают не ужас, а боль – и дело вовсе не дурацкой царапине.
Дело… дело в том, что…
– Мы пытаемся спасать, – это совсем не то, что он реально хочет сказать. – Не знаю, что с ним произошло, пусть суд решает, сознательно ли он убивал, – глаза Коннора расширяются, ну да, он ведь про трупы там наверху не в курсе. – Неважно, насколько сильно он поврежден, ты понимаешь?
Коннор хмурится – будто не понимает.
– В этом нет смысла, – говорит он, но вместо стальной уверенности – на которую он, похоже, рассчитывает – страх проступает все сильнее. – Если андроид…
В этом есть смысл.
– В этом есть смысл! – не выдерживает Гэвин. – Я не брошу никого из вас на свалку, даже если нельзя будет восстановить!
Он начинает дрожать.
Это все стресс, Гэвин собирается списывать любую истерику на стресс – потом, когда этот разговор закончится.
– Если с кем-то из вас такое случится, я буду бороться до последнего, – говорит он тише, подобные слова нелегко произносить, но и молчать о них невозможно, – неважно, будет там голова или нет, или даже если тебе придет в отсутствующую голову идея крошить людей, Коннор, – если кому и придет, то точно Коннору. – Ну, я надеюсь, конечно, что не придет, ведь мне придется тебя арестовать, – он запинается, чувствуя, как кровь приливает к лицу от волнения, от спешки – нужно сказать все до того, как комок снова встанет в горле, ведь Гэвин не мастер пафосных речей, – я не сдамся, – он кусает губы, ведь получается совсем не так убедительно, как у него в голове, и…
Девять обнимает его.
Прижимает к себе крепко, но бережно, это так внезапно – и Гэвин моментально тает в объятиях. Мгновением позже с другой стороны к нему льнет Коннор.
Гэвин находит его пальцы, переплетает со своими. Холод и усталость отступают, и ему снова слишком сложно найти подходящие слова, так что он молчит. Может, в его молчании они смогут прочитать что-то более глубокое и искреннее, чем в любых словах.
Он бы тут до утра остался. Но нельзя – кровь и все такое.
Гэвин вздыхает.
– Рад, что ты жив, Рид, – говорит Коннор легкомысленно, – хотя ты и идиот.
Гэвин согласен, но не планирует признавать ничего такого вслух.
– Ну, ты же не донесешь на меня? – хмыкает он.
– Не искушай…
– Нет, ты на меня не донесешь, – смеется Гэвин, и вместе со смехом из груди наконец-то начинает выходить напряжение. Вдалеке раздаются сигналы полиции и скорой помощи, которых наверняка вызвал Девять. – ты не профукаешь такой компромат, Кон.
Надо привести себя в порядок, надо попытаться принести из машины наручники и с помощью Девять надеть на андроида, надо рассказать про то, что Гэвин тут нашел, и начинать расследование – но у них есть еще минута-другая, так что Гэвин крепче сжимает объятия и не заставляет себя двигаться с места.