Work Text:
Шэнь Цинцю давно стоило бы привыкнуть, что судьба постоянно подкидывает ему какую-то новую дрянь. Словно небожители забавлялись, играя со смертной букашкой: а вот это переживет? Ну надо же, не сдох. А если вот так?
Словом, Шэнь Цинцю считал себя человеком опытным, ученым и много повидавшим. Удивить его было почти что и нечем – и тем хуже были моменты, когда Шэнь Цинцю понимал, что влип. Что ни с чем подобным раньше не сталкивался, и что с этим теперь делать – не знает.
«Изумрудные грезы» не были чем-то незнакомым, Шэнь Цинцю о них и наслушался, и даже нанюхался: порой в комнатах, где он проводил ночи, оставались курильницы с благовониями от предыдущих гостей. Будь доза чуть поменьше, Шэнь Цинцю бы и не чихнул – но байчжаньский варвар ухитрился сунуть в костер целую кладку, не меньше.
Невероятное, чтоб его, везение.
Чего ему теперь ждать, Шэнь Цинцю не знал. Вероятнее всего, ему предстояло вновь кинуться на байчжаньского ублюдка с оружием, вновь оказаться избитым и прижатым к полу, а дальше… дальше все зависело не от него. Если варвар, например, давно хотел прикончить Шэнь Цинцю, а дым заставит его забыть, что за убийство соученика по голове не погладят…
Сердце пропустило удар. Шэнь Цинцю прикрыл глаза и попытался уйти в медитацию.
Он ненавидел бояться. Ненавидел собственную слабость, ненавидел знание, что он в опасности, всегда в опасности, что с байчжаньским ублюдком он не справится, как ни пытайся, что некоторые вещи от Шэнь Цинцю не зависят… Хватит с него. Довольно, накушался по самое горло. Полагаться на чужую добрую волю – ищите другого дурачка.
Далеко не сразу Шэнь Цинцю осознал, что его попытка медитировать сделала только хуже. Он начал, повинуясь привычке, дышать глубже – и вдохнул новую порцию «Изумрудных грез». Он пустил ци в верхний даньтянь – и мысли, подстегнутые отравой, стали путаться.
Байчжаньский ублюдок, тварь, мерзавец, сидел с закрытыми глазами, точно показывая «Я тебя не боюсь, ты мне не навредишь, даже если очень захочешь». Самоуверенный болван, заносчивый выродок, хоть бы один взгляд бросил в его сторону! Шэнь Цинцю до дрожи хотелось сейчас напасть, повалить Лю Цингэ на спину, победить, прижать к земле и обездвижить, так, чтобы Лю Цингэ смотрел только на него, не отрываясь, чтобы зауважал, признал равным, не отвлекался ни на кого другого… а ведь рядом никого другого и не было, Шэнь Цинцю мог легко получить желаемое…
Он отвлекся лишь на миг, а пришел в себя, уже нависнув над лежащим на земле Лю Цингэ, слизывая пот с его шеи, и казалось – ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Хотелось продолжать. Хотелось грязно выебать Лю Цингэ прямо так, без подготовки, чтобы он кричал, подаваясь Шэнь Цинцю навстречу, чтобы наутро ноги не смог свести, чтобы их сплетение тел больше походило на животную случку, чем на любовные игры. Или нет, хотелось разложить Лю Цингэ на мягкой постели, довести до исступления лаской, чтобы сам умолял о большем, и потом трахать долго, доводя до исступления раз за разом. Хотелось… всего. Хотелось продолжать целоваться – или приступить к основному блюду, потому что никакого терпения уже не хватало. Хотелось взять в рот – и увидеть, как растянутся губы Лю Цингэ на члене. Хотелось выебать – и отдаться. Хотелось, чтобы Лю Цингэ кричал – или признавался в любви, умолял, говорил, как он всегда этого хотел, как всегда смотрел только на Шэнь Цинцю, с первой встречи, с первого взгляда…
Лю Цингэ перекатился, подминая Шэнь Цинцю под себя, и это неожиданно отрезвило. Проклятье, да откуда что взялось?! Шэнь Цинцю ведь до этого дня даже и не думал о байчжаньском отродье! Ну да, замечал его красоту, но тут слепым быть надо, чтобы не заметить. Да, собирал слухи о несуществующей личной жизни – но только из желания найти слабое место, уколоть побольней. Да, привлекал к себе внимание, затевал ссоры первым, когда Лю Цингэ делал вид, что не замечает его, но Шэнь Цинцю просто… он просто…
Просто хотел его внимания.
Шэнь Цинцю в очередной раз проклял этот яд. С ним даже лгать себе не выходило.
Он давно этого хотел. Не с певичками из ивовых домов, не с девами с Сяньшу, – с Лю Цингэ, чтоб его демоны в диюе драли. Или нет, еще чего не хватало – все внимание Лю Цингэ принадлежало только Шэнь Цинцю, только ему одному…
От неожиданного осознания у Шэнь Цинцю свело все мышцы в теле. Болван, нашел, на кого засматриваться! А еще высмеивал умственные способности варваров с Байчжань… Хватило же у него самого мозгов захотеть самого недоступного человека на всех двенадцати пиках.
Сейчас Лю Цингэ недоступным не выглядел. Сейчас у него на щеках цвел румянец, волосы рассыпались по плечам черными ручьями, – когда Шэнь Цинцю успел снять с него заколку? – зацелованные губы в свете костра казались потемневшими, точно Лю Цингэ их чем-то накрасил или наелся жимолости, глаза лихорадочно блестели. Шэнь Цинцю одновременно проклял и поблагодарил небожителей, пославших им «Изумрудные грезы» этой ночью. За такой вид и умереть не жалко.
Этот вид Шэнь Цинцю уже никогда из головы не выкинет.
А вот Лю Цингэ, вполне возможно, что и выкинет. Недаром замер, точно осознав, что творил. Кто знает, вдруг он и хотел-то не Шэнь Цинцю, а простого сплетения тел, неважно с кем, а Шэнь Цинцю просто подвернулся под руку? Очередной влюбленный болван, каких за Лю Цингэ мотались толпы, безымянное теплое тело, о котором Лю Цингэ наутро забудет, а то и начнет брезгливо обходить по широкой дуге…
Шэнь Цинцю вновь затрясло. И Лю Цингэ, чтоб его, наконец заметил его колебания – ну конечно, даже до варвара с Байчжань дошло, что что-то не так, пока Шэнь Цинцю лежал тут в раздумьях!
– Ты чего хочешь?
Голос у Лю Цингэ стал неожиданно хриплым, и фантазия от этого разошлась бы еще сильнее, не будь Шэнь Цинцю так напуган его словами. Одно дело – думать о чем-то под воздействием дурмана. Мысли – ерунда, Шэнь Цинцю, возможно, даже сумел бы потом прикинуться, что ничего не было, что он просто забылся, надышался дряни, вот всякая чушь и полезла в голову. Но Лю Цингэ… Лю Цингэ словно понимал, что творится у Шэнь Цинцю в голове. А может, и впрямь понимал: порой Лю Цингэ становился чудовищно проницателен, мог с одного взгляда определить уязвимое место и ударить точно в цель. Хорошо, что долго подобное не длилось; плохо, что вообще случалось.
– Чтоб ты сдох, – бессильно прошептал Шэнь Цинцю, даже не осознавая, что говорит. Эта старая привычка при каждой встрече обещать, что прикончит Лю Цингэ когда-нибудь… На самом деле, конечно, Шэнь Цинцю бы не стал. На самом деле он не хотел смерти Лю Цингэ. А хотел – совсем иного.
Страх и возбуждение сплелись в тугой клубок. Шэнь Цинцю вновь приник к губам Лю Цингэ поцелуем, стремясь получше запомнить вкус, а затем – ударил. За все. За невероятную, невозможную красоту, за все проигранные бои разом, за богатую семью, за вечное презрение, за то, что Лю Цингэ наутро сумеет забыть о произошедшем – а Шэнь Цинцю останется вечно вспоминать.
Лю Цингэ, тварь, конечно, отбился. Кто бы сомневался… Он вновь прижал Шэнь Цинцю к земле, обездвижив, и Шэнь Цинцю сам испугался отклика своего тела. Сейчас он готов был позволить Лю Цингэ все. Раздвинуть ноги, стать мягким и податливым, отдаваться так, как Лю Цингэ захочет, оказаться полностью в его власти…
Как там Лю Цингэ высказался по поводу дурмана? «Дрянь»? Шэнь Цинцю сейчас сказанул бы и покрепче. Обычно мысль полностью оказаться в чьей-то власти ему даже в голову не забрела бы – и уж получить от этого удовольствие Шэнь Цинцю точно бы не смог.
А Лю Цингэ, бестолочь, решил, что Шэнь Цинцю хочет его убить.
Шэнь Цинцю рассмеялся бы – от облегчения, что Лю Цингэ ничего не понял, от горечи, что Лю Цингэ так и не осознал всей правды. Что принял эти вечные угрозы за чистую монету. Он же видел, в каком Шэнь Цинцю состоянии, ну зачем спрашивать подобную чушь? Зачем принуждать Шэнь Цинцю к откровенности?
Кажется, Шэнь Цинцю даже что-то ответил. Что именно, он и сам не смог бы поручиться. Действие дурмана все никак не ослабевало, еще немного – и Шэнь Цинцю, чего доброго, начал бы признаваться в любви и читать стихи при свете костра… вот позора было бы потом, не оберешься…
Хотел бы Шэнь Цинцю знать, что творилось сейчас у Лю Цингэ в голове. Отчего он с такой готовностью подставил шею, отвечал на поцелуи, разрешил укусить… Шэнь Цинцю разрешением воспользовался. Впился зубами в кожу со всей силы, так, чтобы оставить след, чтобы болело еще долго, чтобы Лю Цингэ, как ни старался, не мог забыть полученную рану, злился на Шэнь Цинцю, проклинал его…
Вспоминал его. Думал о нем.
Лю Цингэ, зараза такая, оказывается, знал словечки, которых молодому господину из приличной семьи знать не положено. На миг Шэнь Цинцю задумался, кто мог его просветить – и чему еще эти неизвестные доброхоты могли научить.
А потом с наслаждением представил, как убьет тех учителей – долго и мучительно, так, чтобы молили о смерти, как о величайшей милости.
И это напугало Шэнь Цинцю сильнее, чем все предыдущие открытия сегодняшнего вечера.
Потому что хотеть кого-то трахнуть – это одно. А вот хотеть кого-то прикончить, всерьез, не разбрасываясь пустыми угрозами, да еще когда разум затуманен ядом… Нет, Шэнь Цинцю не был чистоплюем, он прекрасно помнил, что руки у него в крови по локоть, богатый избалованный мальчик Лю Цингэ отшатнулся бы в ужасе и отвращении, если б знал, кого ласкает. Но вот так… просто из пустой ревности…
Похоже, дурман вконец спутал ему мысли. Шэнь Цинцю уже не знал, чего ждать от себя, не знал, что он вытворит в следующий миг. А вдруг ему придет в голову прикончить Лю Цингэ, чтобы тот никому другому не достался? Или непоправимо покалечить, чтобы оставить память о себе?
Нет уж. Пусть Лю Цингэ как-нибудь сам… делает, что захочет. Если ему просто нужно теплое тело рядом… да неважно. Боль Шэнь Цинцю как-нибудь перетерпит. Пусть… сейчас он доверял Лю Цингэ сильнее, чем себе самому.
Высказать это все, правда, не вышло. Но основную мысль Шэнь Цинцю все же донес.
Он не думал, что Лю Цингэ правда согласится. Думал – тот отшатнется с гримасой, может, выплюнет что-нибудь язвительное. Но Лю Цингэ – Лю Цингэ наклонился над его бедрами, взял в рот так глубоко, как только мог, двинулся быстро и жадно, даже, кажется, слегка постанывал, и это отдалось во всем теле, и даже кто поискушеннее Шэнь Цинцю не смог бы сдержаться от подобного. А у Шэнь Цинцю и опыта-то не было…
До этого дня. Вот так ходишь по всем окрестным борделям, а потом первый раз у тебя случается демоны знают где, демоны знают как, под влиянием дурмана – зато с тем самым Лю Цингэ, о котором грезят все двенадцать пиков, включая, как выяснилось, и тебя тоже. Можно сказать, жизнь прожита не зря.
Шэнь Цинцю подавил неуместный приступ смеха. А потом стало не до веселья – когда Лю Цингэ слизнул его семя с пальцев. Да за подобное зрелище… Шэнь Цинцю бы, пожалуй, убил. Даже не торгуясь.
Притихший было испуг вновь вернулся.
Лю Цингэ – да чтоб его, Шэнь Цинцю не знал, проклинать болвана или благодарить, что отвлек от дурных мыслей, – зачем-то уточнил, точно ли Шэнь Цинцю его хочет. Как будто и так не ясно. Или ему нужно было услышать подтверждение его удали? Нужно, чтобы Шэнь Цинцю его похвалил, рассказал, как было хорошо? Показал свою уязвимость, показал, как сильно ему не все равно?
Обойдется. Еще чего не хватало.
Совсем отказываться от соития Шэнь Цинцю, конечно же, не собирался. Что и дал понять – хотя дошло до Лю Цингэ не сразу, но это было ожидаемо. Но сказал так, чтобы потом можно было отрицать глубину и силу своего желания. На это, по крайней мере, у него еще хватило разума… или действие дурмана ослабевало?
Хорошо бы, если так. Но рисковать Шэнь Цинцю не мог.
Повернулся спиной, встал на четвереньки, чтобы спрятать лицо. Глупая, конечно, надежда, но, может, Лю Цингэ хоть так не поймет, не заметит, неправильно истолкует… надумает себе что-нибудь. Да и неважно. Главное, чтобы правда до него не дошла. Сейчас Шэнь Цинцю согласен был отдать власть в чужие руки, но только потому, что иначе мог сотворить что-то и потом жалеть всю жизнь. А вот позже, когда дурман полностью выветрится… незачем Лю Цингэ знать, сколько у него на самом деле власти над Шэнь Цинцю.
Лю Цингэ, точно прочитав его мысли, начал тянуть. Раздумал, что ли? Решил, что все же брезгует трогать цинцзинскую гадюку? Или хотел, чтобы Шэнь Цинцю сам начал умолять? Самое поганое, что Шэнь Цинцю и впрямь был от этого недалек. Он лишь усилием воли держал себя в узде, зная, что стоит сейчас отпустить – и это Лю Цингэ окажется под ним с раздвинутыми ногами, крича уже не от удовольствия, а от боли, потому что у Шэнь Цинцю не хватит сил сдержаться, не накинуться на давно желанное, точно волк на добычу.
А потом – после этой ночи – Лю Цингэ не простит. Да Шэнь Цинцю и сам себе не простит подобного.
Поэтому Шэнь Цинцю сказал болвану поторопиться. Лю Цингэ, точно издеваясь, переспросил вновь – и Шэнь Цинцю, не выдержав, прикрикнул на него. Выдал куда больше, чем хотел бы – оставалось надеяться, что у Лю Цингэ сейчас тоже мысли путаются, и он не запомнит и не поймет всей важности сказанного.
К счастью, получив свое подтверждение, Лю Цингэ наконец приступил к делу. У него даже хватило терпения на какую-никакую подготовку. Шэнь Цинцю восхитился бы подобной выдержкой, если б мог – или разозлился бы, заподозрил, что Лю Цингэ на самом деле не очень-то и хочет.
Но сейчас мыслей Шэнь Цинцю не доставало уже и на это.
Лю Цингэ был везде – вокруг него, внутри него, держал, растягивал. Лю Цингэ опять чудовищно медлил, точно не видел, что Шэнь Цинцю не боли боится… точно не хотел причинить Шэнь Цинцю боль.
Забавно, как они оба вечно цапались, вцепившись друг другу в глотки, а как дошло до дела – стали осторожничать. Где только та осторожность раньше была?..
Когда Лю Цингэ, повинуясь злому выкрику, наконец решил о той осторожности забыть, Шэнь Цинцю даже был благодарен. Плотские ощущения выбили все мысли из головы: Шэнь Цинцю раньше не доводилось отдаваться, и сейчас он не понимал, что чувствовать. Были и боль, и жар, и желание, и хотелось, чтобы Лю Цингэ замер вот так, чтобы их тела навсегда остались сплетенными, и чтобы он уже сделал хоть что-то, потому что Шэнь Цинцю нутром чувствовал – может стать еще лучше. Боль может переплавиться в блаженство, чужие руки на бедрах могут не обжигать, а греть, всего-то и надо… Что?
Как выяснилось, надо было, чтобы Лю Цингэ начал двигаться. Подхватил Шэнь Цинцю, заставил выпрямиться, точно безвольную куклу, – это, как ни странно, завело еще больше. Шэнь Цинцю ненавидел чувствовать себя слабее кого-то, но Лю Цингэ сейчас ощущался не угрозой, а опорой. Поддержкой. Сладкое, приятное чувство, когда кто-то готов прикрыть, когда есть, на кого опереться, кому довериться. Чувство, которое Шэнь Цинцю уже давно успел забыть.
Так бездумно, безудержно хорошо Шэнь Цинцю, наверное, никогда не было. Мыслей в голове не осталось, только плотские ощущения, и Шэнь Цинцю позволил себе расслабиться, точно качаясь на волнах, позволяя им подниматься все выше и выше… Хорошо хоть, хватило ума перед самым пиком прикрикнуть на Лю Цингэ, чтобы вытащил: мыться было негде и нечем, а попытки вычистить из себя чужое семя точно убили бы остаток неожиданно неплохого вечера.
Лю Цингэ еще пытался то ли приласкать, то ли привести Шэнь Цинцю в подобающий вид – болван, нет, чтобы просто полежать в обнимку, Шэнь Цинцю даже не стал бы убивать его за такое. Самому Шэнь Цинцю хотелось свернуться калачиком и уснуть в кольце чужих рук, прижимаясь спиной к чужой груди… но дурман уже почти выветрился, а на трезвую голову Шэнь Цинцю себе, разумеется, ничего подобного не позволил бы. Не нужно Лю Цингэ знать…
Пусть думает, что это просто случайность. Что Шэнь Цинцю, известный развратник, просто воспользовался ситуацией. И ничего больше. А там, глядишь, Шэнь Цинцю сумеет убедить себя, что это правда.
Поэтому Шэнь Цинцю прикрикнул на Лю Цингэ, шарахнулся от горячей мозолистой ладони. Ругнулся на него. Попытался оттолкнуть – но Лю Цингэ, мать его, видимо, все же что-то запомнил и понял. Иначе Шэнь Цинцю ничем не мог объяснить, отчего болван так доверчиво подставил горло. Догадался, что все угрозы Шэнь Цинцю были лишь пустыми словами, и решил это доказать себе и другим? Или втайне мечтал сдохнуть, а дурман вытащил те мечты на поверхность?
Ну так пусть даже не мечтает. Как будто Шэнь Цинцю его отдаст – соперникам, или смерти, неважно.
Раз уж Лю Цингэ не желал делать вид, что ничего не произошло, то пусть винит себя за последствия. Шэнь Цинцю был не из тех, кто упускает представившуюся возможность. Тем более, что возможность сама упала ему в руки – простоволосая, полуголая, теплая и податливая.
Как отказаться от такой невероятной, немыслимой удачи?