Work Text:
ничто не могло заставить тэхён перестать любить. даже бог
любовь тэхён была на грани отчаянной и невыносимо больной, она носила ее в груди, под тяжелым грузом огромного, покрытого катышками кардигана и целым ворохом из сухих осенних листьев, которые звались сомнениями и красили ее пальцы в кроваво-красный, апельсиново-оранжевый и солнечно-желтый. тэхён оставляла их между страниц забытыми закладками и доставала тогда, когда они начинали хрустеть и осыпаться как старая бумага. она чувствовала себя открывательницей целого мира. и его же разрушительницей. словно находила вход в гробницу, на которую было наложено проклятье. оно падало на нее целиком, вместе со всеми нелепыми несчастьями. и тэхён их благодарно, склонив голову, принимала, потому что знала, что заслуживала все, что могла получить. руки у нее были тонкие, с длинными пальцами музыканта, но тэхён ни на чём играть не умела. кроме душ.
для юнги у тэхён сидело под каждым из рёбер большое и необъятное (чувство), рвущееся наружу. оно просилось, скребло в двери и не давало жить тихо, спокойно. тэхён и не хотела так.
душа юнги была похожа на пугающе необъятный орган. тэхён слышала его звучание в далеких от нее, захватывающих дух костелах уже много десятков раз. и любила ровно так же сильно, как она любила юнги. ее ненастоящие, тонкие и ломкие волосы, ссутулившуюся фигуру и острый, как свисающая с крыши сосулька, взгляд. юнги была похожа на бракованную неровную свечу вроде тех, что продают в храмах; они плохо горят и им особенно трудно удается удержаться на своей единственной восковой ноге. тэхён всегда брала только такие. юнги плохо горела, но грела ее чем-то, что было спрятано так глубоко, что не каждый мог увидеть.
тэхён отмаливала грехи. тэхён никогда не говорила о юнги, потому что она не была грехом. юнги была ее любовью.
тэхён непроизвольно, автоматически вырывала ее из толпы взглядом. за нее нельзя было не запнуться, не зацепиться, как за высокий, невидимый в темноте порожек, когда она стояла неуловимо рядом и смотрела куда-то впереди себя, словно видела что-то, что никто кроме нее не мог. юбка иногда чуть задиралась во время движения, и тэхён могла видеть ее колени, острые и розовые, с бороздами свежих царапин. тэхён хотелось целовать их до тех пор, пока не заболят губы. и она молилась еще усерднее, не прося ничего для себя самой. тэхён хотела быть прощенной за то, кто занимает ее сердце, но она не чувствовала, что делала что-то не так. она все так же ходила на исповедь и говорила о всяких глупостях, и ничего — о самом главном.
тэхён воскрешала в памяти образ юнги, ее светлую бежевую кожу, на которой скакал теплый огонек, когда она зажигала свечу и старательно, осторожно ставила ее, давала ей тоже свое место, и вера в ее груди расползалась как капля свежего майского меда. тэхён не знала, во что именно верила юнги. она не производила впечатление человека, что проводит свои дни в храме и носит крест на простой истрепавшейся веревке где-то у груди. она просто приходила. одна. занимала свое место где-нибудь в полумраке, проглоченная атмосферой, захваченная запахами ладана и воска, звуками чужих безмолвных молитв. и тэхён много и украдкой на нее смотрела. иногда она видела, как юнги, отойдя от церкви на двадцать-тридцать с лишним шагов, со щелчком прокручивала колесо в зажигалке и склоняла к ней свое лицо с крепко зажатой в губах сигаретой. она часто перекатывала сигарету к самому уголку рта и курила прямо так, не пользуясь руками, и пепел опадал сам, отваливался, ложась на землю сизым прахом. она выглядела в такие моменты беззащитнее всего, хоть и кололась иголками в каких-то отчаянных попытках защитить себя от всего окружающего мира.
юнги растирала носком кроссовка пепел по асфальту и рассовывала бледные руки по карманам куртки. тэхён влюблялась в нее только еще сильнее, когда видела на ее спокойном, отрешенном лице разломы: нахмуренные брови или скачущий от одного места к другому взгляд. юнги была святой настолько же, насколько грешной. в своей тонкой притягивающей красоте, полной несовершенства. у тэхён все лопалось и расходилось по швам, потому что она знала, что таких не любят. таких, как юнги.
потерянных девушек, не имеющих возраста. девушек, слоняющихся по чужим улицам в поисках своего места. девушек с дорогими сигаретами в мятых пачках, с дрожащими руками и отрешенностью, отречением от всего вокруг. с грязными бежевыми кроссовками и опущенными плечами со взваленной на них глубокой печалью.
но тэхён почему-то любила, поэтому.
— не поделишься? — тэхён крепко сжала губы и собрала все свое мужество, потому что не знала, способна ли она выдержать взгляд юнги и удержаться на ногах.
— чем? — в ее глазах мелькнуло узнавание.
своим сердцем.
тусклым теплом.
внутренней музыкой своей души.
я смогу на тебе красиво сыграть.
мне нравится орган. я люблю их сильно.
и тебя.
поделись со мной собой.
— сигаретой.
юнги не спросила, не слишком ли она маленькая. не шутила о том, что ее будут ругать дома за пропахшие дымом пальцы и волосы. тэхён хотелось криво улыбаться от того, насколько все было иронично. она насчитала ровно тридцать четыре шага прямиком от ворот. тэхён неловко покрутила зажженную сигарету в руке — она была чем-то настолько чужим для ее мира, но близким миру юнги, что тэхён ощутила неуместный трепет, отозвавшийся секундным помутнением в голове и онемением, расползающимся по ногам.
— красивые пальцы, пианистка, — тэхён ужасно громко засмеялась. у юнги в уголках губ засуетилась слабая улыбка и потухла. тэхён вспомнила о свечах, которые никому нельзя задувать. юнги перестала гореть сама. или она никогда и не. голос у юнги низкий, приятный — тэхён могла представить, как бы он звучал по утрам, когда он становился еще более скрипучим, словно открывалось что-то старое и давно всеми забытое. дверь в кладовку с просроченными банками варенья, ржавым велосипедом и мечтами, оставленными лежать забытой кучей под скамейкой. кругом сновали люди, но никому до них не было дела. у каждого были свои килограммы забот — никому не хотелось открыть дверь и измазаться в пыли, пропахнуть старьем насквозь, пропитаться сыростью. тэхён протянула руку.
юнги хотелось спросить:
— не боишься?
но она молчала, переминаясь с ноги на ногу. тэхён старалась не отвлекаться на ее тонкие лодыжки, снежные, белые настолько, что почти больно. мимо мчались машины, проезжая и не оставляя после себя ничего, только некоторые выплевывали серые облака, кашляли и чихали, как настоящие люди. тэхён не видела ничего. она не знала, о чем думала юнги. может, ей тоже хотелось уехать и оставить лишь короткое воспоминание, поселившееся у тэхён в сердце. все равно никто бы не стал по ней скучать. они оставались друг для друга безымянными чужими девочками и ничем больше.
на тэхён навалилась ужасная тоска. такая, что приходит по осени, в самом ее конце, когда ноябрь только тянется к концу, но кажется, что зима наступила уже так давно. и никогда не закончится. всегда будет холодно. солнце не разбудит утром, а загорелые руки будут сжиматься в кулаки в карманах куртки и мерзнуть. до этого было еще так далеко, но тэхён не могла прогнать бегущий по позвоночнику холодок. юнги перевязывала грязные шнурки. где-то чуть поодаль громко гавкала собака. а у тэхён губы покрывались горькой пленкой, которую она слизывала и морщилась — не то чтобы все это было такой уж хорошей идеей, но.
в конце концов юнги соврала, что ей пора. даже если они обе знали, что все было совершенно иначе. в теплый августовский день для них не нашлось места, которое можно было разделить. не нашлось воздуха. словно целого мира было мало, когда они находились рядом. и его никак не получалось разделить пополам. он раскалывался как выскользнувший из рук спелый арбуз.
— ты ведь еще придешь, да? — юнги обернулась. до нее было всего метра три, но тэхён это расстояние казалось таким далеким и невозможным. ужасно неправильным. она не должна была дать ей уйти. только если бы она могла что-то сделать со своей протянутой рукой. дотронуться до чужого плеча, сказать что-то важное. говорить много о любви и привязанности, которая поселилась в ней так давно. тэхён не боялась, что юнги могла раскрошить ее как залежавшийся осенний лист. но юнги все еще было чего бояться.
— кто-то ведь должен отдавать свою последнюю сигарету таким несчастным дурочкам.
придешь.
тэхён не пыталась задушить улыбку и была ярче, чем полуденное солнце в августе.