Work Text:
— Опять ты все молоко выпил.
Леон лишь угукает в ответ и бесцельно переключает канал за каналом. Ни черта интересного. За наглухо зашторенным окном радостно щебечут птицы, наслаждаясь пока еще щедрым на теплые лучи солнцем. Казалось, весь мир замер, отвлекшись от плотного графика апокалипсисов на краткий миг спокойствия и умиротворения. Это могло бы пугать Леона, привыкшего как раз к череде концов света, но именно они и разучили его пугаться. Какой может быть страх, когда вся жизнь похожа на излишне подробный и замудренный сценарий к фильму ужасов. Если бы весь мир не напоминал один сплошной хоррор, Леон мог бы продавать подробности своей жизни сценаристам и жить припеваючи еще лет восемьсот, не меньше. Но были у него подозрения, что он столько не протянет. Мир, конечно же, не Леон.
— Ты опять везде свет включил, — раздается где-то позади голос и проходит, видимо, из кухни дальше, к выключателю, чтобы погрузить гостиную в полумрак. Остается лишь свет телевизора и небольших настенных светильников. Леону такого света достаточно только лишь чтобы не споткнуться обо что-то, а от долгого залипания в экран в такой темноте наверняка заболят глаза уже минут через пять. Со вздохом он тянется к кофейному столику, перебирает лежащие на нем газеты, сложенные неаккуратной стопкой, какую-то брошюру с доставкой из пиццерии и наконец находит в очки. Прозрачные линзы в тонкой оправе не сразу различаются на стеклянном столе, и Леону приходится прищуриться, присматриваясь.
— Ты опять не носишь линзы, — теперь ворчание доносится сзади слева, уже дальше. Леон вздыхает.
— У тебя что, глаза на затылке, — ворчит он себе под нос, зная, что и так будет услышан. Не то чтобы это ворчание, конечно, так уж должно было найти своего получателя. Получатель, впрочем, осуждающе молчит и уходит.
Вообще-то это должен быть отпуск. Ну, знаете, отдых, пляж у океана, коктейли и знойные красотки с бронзовым загаром. Но вместо отдыха Леон чинил крышу, вместо океана с пляжем была чуть скрипящая пристань у маленького озерца, а красотками можно было назвать разве что тех пташек за окном, которые своим щебетанием иногда прерывали бесконечный поток сухого ворчания. Таким был отпуск Леона Кеннеди. Он сбегал сюда два раза в год по месяцу стабильно, отключал телефон и угрожал всем, что устроит еще один апокалипсис, если ему хотя бы попробуют дозвониться или достать его. Еще один — потому что их и так было достаточно в этом мире, велика ли разница, если добавить один внеплановый. К сорока с хреном годам у Леона четко сформировалась мысль о том, что он продолжит делать свою работу, но если ему не будут давать отключаться от этого ада хотя бы на пару месяцев в году, то закончит он сильно раньше, чем от него ждут. И то ли его синяки под глазами и осунувшееся от измождения лицо сыграло роль, то ли в верхах действительно пожалели несчастного агента, которому не давали продыху и отправляли на миссию за миссией на протяжении почти шести лет кряду, но это сработало — декабрь и август Леону услужливо освобождали, снимали с него всяческое наблюдение и вообще старались не дышать в его сторону лишний раз. Казалось, будто Леон не провалом миссии пригрозил, а пожаловался в профсоюз, что, впрочем, по уровню кошмара для бюрократов было примерно сопоставимо.
Какой-то бессмысленный мультик, являющий собой лишь мелькающие цветные кадры разной степени безумия, заканчивается, а на смену ему на весь дом раздается заставка новостной передачи, заставляя Леона поморщиться сильнее. Отвратительно. Он снова берет пульт и листает каналы, пока не находит дурацкую комедию про каких-то студентов. Сойдет.
Так вот, отпуск. За годы службы у Леона успел выработаться некий цинизм и отчужденность, которые он из прошлого наверняка осудил бы, но Леону из настоящего было скорее плевать. На любое осуждение что от каких-то своих прошлых ипостасей, что от кого-то со стороны хотелось сказать: «Вот тебе мои ботинки, надевай и пиздуй, давай, я посмотрю на тебя через хотя бы два года, умник хренов». Умников таких почти не возникало, когда же они появлялись в поле зрения и норовили начать учить Леона жизни, он предпочитал закатить глаза и молча уйти. Слушать уроки жизни от кабинетных сопляков с высокими моральными ценностями он не станет — и без них дел по горло.
Сзади снова раздаются шаги, но смолкают прямо за спиной. Осуждающий взгляд от залипания в тупую комедию Леон чувствует затылком, и глаза ему там для этого не нужны. Он запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть в ответ, но видит лишь удаляющуюся в подвал спину и фыркает.
— Засранец, — усмехается он.
— Я все слышу, — доносится из открытой двери подвала, но Леон лишь улыбается. Конечно, он слышит. Говнюк.
Вообще-то это его предпоследний день здесь. Завтра, тридцать первого августа, он встанет на рассвете, стараясь не разбудить белобрысого засранца на соседней подушке, но тот все равно проснется. Проснется, будет ненавидеть всех и вся и всем своим видом источать недовольство сложившимися обстоятельствами куда более активно, чем все тридцать дней до этого. Это ядовитое брюзжание для Леона было вместо джема на тост. Такое же сладкое, запоминающееся и всплывающее в голове каждый раз, когда хотелось вспомнить что-то приятное. Когда его жизнь свернула на дорожку, где вместо жизни с красавицей-женой в окружении пятка румяных карапузов он как жена заключенного со стажем наслаждается длительными свиданиями два раза в год в каких-то ебенях и ядовитыми словами вместо комплиментов? Леон не знает, но точно не жалуется.
Когда время оказывается далеко за полдень, Леон обнаруживает себя проснувшимся на том же самом диване. Кажется, он заснул, когда в фильме началась особо бурная вечеринка. Очков на его переносице не было. Они лежали на все том же кофейном столике из прозрачного стекла. Газеты были сложены аккуратной стопкой и, Леон уверен, рассортированы строго по датам. Свет был выключен везде, кроме кухни. Леон смотрит на наручные часы — обед он или проспал, или его еще не приготовили. Бытовым инвалидом он, конечно, не был, но в этом доме асом кулинарии явно был не он.
— Ты поел? — уже на кухне Леон со спины обнимает крепкую фигуру своего личного шеф-повара и укладывает подбородок ему на плечо.
— Нет, — звучит короткий ответ, а следом — короткое движение назад, с которым к груди Леона расслабленно прижимаются, — я готовлю, а ты мешаешь и липнешь.
— Ага, как банный лист к заднице. Будем и дальше констатировать очевидные факты? — Леон улыбается и прижимается губами к горячей коже над воротом тонкого свитера. Награждают его, конечно же, раздраженным цоканьем. Леон все его реакции знает лучше собственного табельного.
Он похож на кота. Леон помнит одного такого. Тот жил у соседей, часто гулял сам по себе, пропадал неделями, но всегда возвращался. И что самое главное — никому, кроме хозяев и Леона не давал себя погладить. У кота того была отморожена половина уха, а вся его пушистая черная моська выражала желание убить вперемешку с одолжением, когда Леон зарывался пальцами в теплую шерсть. Леон делал это каждый раз, даже если знал, что получит острыми когтями кровоточащие царапины. А он получал — так заканчивалась почти каждая их встреча. Но Леон все равно продолжал подходить, вытягивать перед котом руку и терпеливо ждать, соизволит ли пушистый засранец пойти на контакт сегодня. Однажды Леон уснул прямо под раскидистым деревом, сморенный полуденной жарой и какими-то детскими играми. А когда проснулся, то обнаружил у себя на груди мирно посапывающего кота. Тот, впрочем, тоже проснулся вместе с Леоном — открыл один глаз, желтый-желтый, как сердцевина ромашки, посмотрел на него длинно широким, почти круглым зрачком, но не ушел, дернул половинкой уха и снова закрыл свой желтый глаз. Они виделись еще пару раз, а потом Леон вынуждено переехал. И не было больше ни кота, ни желтых глаз, ни царапин от острых когтей. Зато сейчас, спустя годы, кот стал белым, оба уха на месте, а желтые глаза стали красными. Царапин, правда, не было, но и слава богу. Леону хватало следов от зубов в местах, которые в приличном обществе вслух не называют.
— Я отвезу тебя завтра до станции, — коротко говорит человек-который-кот, и Леон угукает, пригретый теплом его тела. Они оба знают, что Леон в таком положении не мешает ни готовке, ни чему бы то ни было еще, знают, что если Леона попросить отойти, то он спокойно отойдет. Но этого не произойдет — сегодня последний день на ближайшие несколько месяцев, когда эта близость является реальностью, а не далеким воспоминанием.
Утром, когда оба сядут в машину, закроют на ключ дом и ворота, Леон знает, что он уедет следом за ним и не вернется сюда до декабря. Он всегда так делал. Это был дом Леона, но это был дом для них. В остальное же время... Что ж, черный кот тоже шлялся бог знает где и на вопросы не отвечал. Сейчас же Леон вопросы попросту не задавал, зная, что ему скажут сами, если посчитают нужным. В их случае безопаснее было не знать.
Неподалеку от железнодорожной станции, где они остановятся, чтобы Леон незаметно вышел и дошел до пустого перрона, не оставляя никаких возможных следов чужого присутствия, его останавливают за плечо прямо перед выходом из машины.
— Я не смогу встретить тебя в декабре.
Леон удивленно вскидывает брови.
— Что, уже сейчас? — он чешет затылок, чуть морщась и становясь до жути похожим на себя в молодости, но лишь пожимает плечами, — ладно. Оденусь потеплее и дойду сам. Все же в силе? Или мы... Или это последний раз?
Это, если честно, было главным страхом. Эти два месяца в году за последние несколько лет настолько въелись под кожу и в понятие нормального и привычного, что из отсутствие воспринималось скорее как форс-мажор. Или конец. Оба варианта звучали хреново.
— Ты без меня очки найти не можешь, думаешь, сможешь выжить? Наивно.
Или, переводя на человеческий язык, «нет, идиот, что за тупой вопрос».
— Такой уж я человек, — заметно повеселев, Леон отстегивает ремень, перегибается через коробку передач и неторопливо целует тонкие губы. Времени у них немного, но время на поцелуй всегда закладывалось в поездку до станции вот уже почти десять лет.
***
В доме Клэр сегодня очень шумно. Еще бы! Собралась огромная компания людей, объединенных не только общим делом, но и хорошим поводом. Поздравления сыпались отовсюду и, казалось, были чрезмерно яркими. Но в их случае иначе было нельзя. Каждый новый день рождения значил не привычное обычным людям «я стал на год старше», в их случае это было «я пережил еще один год», а потому и настроения были кратно выше. Они брали от каждого праздника все. Они все, выжившие там, где другие умирали. Сегодня отмечали день рождения Леона. Они могли бы собраться у него, но все знали — его дом где-то в непроходимой глуши на границе с Канадой, куда добраться возможно либо на вертолете, либо на медведях, либо на полуразвалившемся поезде, доверия которому было еще меньше, чем людям в белых халатах.
Прямо посреди очередной партии в «Уно», во время которой кто-то обязательно подерется, в дверь раздается звонок.
— Ты кого-то ждешь? — чуть нахмурившись, спрашивает Леон.
— Все наши здесь, — так же хмуро отвечает Клэр. «Наши» — их друзья, перед которыми не нужно прятать ту часть себя, что обычно скрывается под грифом «совершенно секретно».
— Идем, — Леон кивает Клэр на дверь, и они подходят вместе. Леон берет из верхнего ящика комода свой нож — этот ящик служил хранилищем для личного оружия каждого из присутствующих — а Клэр достает пистолет. Звонок повторяется. Теперь из гостиной выглядывают уже все остальные, но напряжение на их лицах одинаковое — травмированные солдаты нежданных гостей не жалуют. Леон жестом показывает им отойти назад и не высовываться, и они кивают. Отсутствие оружия их не смущает — при желании любой из них и без оружия способен справиться с любым человеком, что уж говорить, если они доберутся хотя бы до ножа для масла.
Клэр встает сбоку от двери, и Леон, коротко кивнув ей, открывает, спрятав пока что нож за спину. За дверью стоит уставший парень в форме какой-то автомобильной службы. Становится только подозрительнее.
— Леон С. Кеннеди? — спрашивает он, сверяясь с планшеткой в руках.
— Смотря кто спрашивает, — Леон старается не слишком выдавать напряженность.
— Вам доставка.
— От кого?
— Тут... — он еще раз смотрит в бумагу и пожимает плечами, — тут только инициалы. «А. В. К.» вам о чем-нибудь говорит? Тут есть имя, но сказали, что вам инициалов будет достаточно.
Леон облегченно выдыхает и незаметно протягивает нож за дверь, туда, где стоит Клэр, а потом жестом показывает, что все в порядке.
— Говорит. Где расписаться?
— Здесь.
Леон ставит размашистую подпись, зацепившись взглядом за «Альберт В. Кеннеди» в имени отправителя, отдает планшет и выжидающе смотрит на доставщика. Тот смотрит на него в ответ.
— Ну так... Где посылка?
— В машине, сэр, вам лучше взглянуть поближе.
Тут из-за двери выглядывает Клэр, подгоняемая любопытством, а следом за ней как ботва на грядке высовывается и вся честная компания. Они быстро хватают куртки и вываливаются на улицу. Леона туда почти выталкивают толпой — давай, именинник, иди, получай свой подарок от неизвестного отправителя.
Доставщик топает со двора и, оказывается, посылка лежит не просто в машине, а в гребаном эвакуаторе. Не надо быть гением, чтобы сложить два и два.
— Это что, Порш?
— Мать честная. Леон, где ты таких находишь?
Леон ни на что из этого или последующего ответить не может. Он лишь смотрит, как доставщик выкатывает тачку на дорогу, выходит из нее и возвращается, чтобы отдать ключи.
— Прошу, сэр. Поздравляю с покупкой.
— Да, спасибо, — еще немного потерянно говорит Леон и смотрит на машину, стоимость которой наверняка лежит где-то между «очень много» и «дохуя».
Где-то через полчаса, когда машину посмотрели снаружи и внутри со всех сторон, эмоции утихли и все вернулись в дом, Леон остался, чтобы еще раз вернуться к машине. Он осматривает её уже сам, внимательно исследует все места, где могли бы быть какие-то зацепки, проверяет в багажнике и под сидениями, пока не находит очень надежно спрятанную ото всех бумажку с телефонным номером. Выйдя из машины, он оглядывается по сторонам, прислушиваясь к ночной тишине, и все-таки набирает номер.
— И давно вы подписываетесь моей фамилией, мистер Кеннеди? — улыбчиво спрашивает Леон, когда гудки сменяются ожидающей тишиной.
— Так же давно, как и вы моей, мистер Вескер, — раздается мурлычащий голос прямо в ухо, и Леон вряд ли соврет, если скажет, что услышать его — подарок куда более ценный, чем машина.
— Ты такой злопамятный, — он улыбчиво вздыхает и качает головой, — то было всего один раз бог знает сколько лет назад. Кто же знал, что эти придурки не убрали твой пропуск из системы, а фамилия некогда главного исследователя все еще открывает все двери.
— У меня из-за тебя были проблемы.
— Ты хочешь поговорить о том, сколько у меня было проблем из-за тебя?
— И вот мы здесь. Ты, стоишь и слушаешь голос мертвеца с того света. И я, кое-как дождавшись, когда твои назойливые друзья наконец дадут тебе найти мою подсказку.
Леон хочет пошутить, что у всех безумных ученых какой-то нездоровый бзик на загадки, но запинается и смотрит по сторонам.
— Ты здесь, — и это не вопрос.
Вескер молчит, не подтверждая, но и не опровергая. И это очередная игра, в которой Леон должен дойти до ответа сам. Он отходит от машины, ошалело осматривается по сторонам и отчаянно вглядывается в темноту в поисках высокого силуэта. Черт, ну пожалуйста. Где же? Где, черт возьми? И еще как назло уже снял линзы, а очки не взял.
— Где твои очки? — быстро догадавшись, Вескер вздыхает устало, и это ворчание, так ассоциирующееся с теми двумя месяцами дома, заставляет Леона позорно и отчаянно заскулить. Честное, блять, слово, отныне он спит в очках.
Спустя пару секунд Леон его находит. Он стоит вдалеке, прямо под фонарным столбом, подсвечивающим его так отчетливо и очевидно, что не заметить его с первого раза для Леона почти оскорбительно. Но думает он не об этом. Он думает о том, что дыхание замирает, а ноги сами идут туда, навстречу, потому что надо. Потому что пальцы сжимают телефон до побелевших костяшек, а кончики пальцев едва ли не покалывает от желания коснуться.
— Не подходи, — раздается в трубке, и Леон замирает статуей, не двигаясь дальше.
— Но...
— Нельзя. Ты и сам это знаешь.
Да. Он знает.
Они смотрят друг на друга безмолвно около минуты.
Леон борется с собой, силясь не сорваться под этот треклятый фонарь, а Вескер будто бы заклинает его не делать этого.
— Это все, что мы можем себе позволить, — спустя время раздается в трубке, и Леон по голосу слышит, знает — Вескер улыбается той самой полуулыбкой, которую, как ему кажется, никогда не показывал Леону. Но Леон знает её до каждой детали, до каждого изгиба и каждой морщинки. Он знает её на ощупь, на вкус, знает, как она ощущается под пальцами и какой она температуры. Он знает её, хоть никогда и не видел. — Мне жаль.
— Нет, тебе не жаль, — вздохнув, говорит Леон.
И Вескер соглашается:
— Да, ты прав.
— Я ненавижу тебя, ты знаешь?
— Знаю. И я тебя, — на этот раз Вескер улыбается по-настоящему. Для них это как кодовое слово. Они оба трусливы достаточно, чтобы бояться громкого «я люблю тебя». Но ненависть? Это им по плечу. — Ты отравляешь меня вот уже столько лет, а я никак не могу вывести этот яд. Правительство тобой гордилось бы.
— Попрошу выписать мне медаль при случае, — усмехается Леон и снова вздыхает, — тебе уже пора, да?
— Да.
Они замолкают снова, не желая разрывать этот короткий звонок, приносящий лишь боль. Но кроме него в ближайшее время у них ничего не будет, а потому они цепляются за него как утопающий за соломинку.
— Я купил молоко, — невпопад говорит Вескер, и Леон усмехается.
— Отлично. Тогда завтрак с меня.
— С меня кофе.
— А потом сделаем какао и будем сидеть у камина?
— И смотреть твои любимые фильмы.
— Если я сейчас расплачусь, я скажу всем, что мне позвонил Альберт Вескер, и меня сочтут полным психом, — Леон запрокидывает голову наверх и шумно выдыхает, часто моргая.
— Я скучаю по тебе, Леон.
— Господи Иисусе, что же ты творишь со мной, — бормочет он себе под нос дальше, снова вернув взгляд к темной фигуре, — не думал, что увидеть тебя вне отпуска будет так хорошо и паршиво одновременно.
— Да. Я тоже. Мне не стоило приходить.
— Нет, — Леон качает головой и, вдохнув полной грудью, звучит уже увереннее, — это лучший подарок.
— Даже лучший, чем порш?
— За порш я с тебя дома спрошу, это будет о-очень долгий разговор, мистер Кеннеди, так и знай.
— С нетерпением буду ждать, мистер Вескер.
Леон уже хочет положить трубку, но резко вспоминает кое-что.
— Стой-стой-стой! Вопрос!
— Слушаю.
— Это ты имел в виду, говоря, что не сможешь встретить меня?
— Зачем мне тебя встречать? Настала твоя очередь встречать меня.
— Черт возьми, ты полный псих, — неверящие смеется Леон, только сейчас осознавая, что Вескер спланировал все еще тогда. Или, что вероятнее, много-много раньше.
— Да. А тебе пора.
— Что? Нет, почему...
— Обернись.
— О, нет, я не поведусь на этот дешевый трюк.
— До встречи, Леон.
Звонок сбрасывается, позади слышится звук хлопка двери и Леон оборачивается скорее рефлекторно, чтобы увидеть вышедшую на улицу Клэр. Она осматривает улицу в поисках Леона и, найдя его за пару домов в стороне, направляется в его сторону. Когда Леон смотрит на место под фонарем снова, там нет никого, кроме маленькой фигурки черного кота, умывающего морду в ярком круге от света уличной лампы.