Archive of Our Own

Михаил Шайдоров, строгий, но справедливый, даром, что лауреат “Учителя года 2017”, преподаватель истории средней школы №210 города Санкт-Петербурга был… в курсе существования Ильи Малинина.

Не то чтоб они были знакомы больше, чем приветствия в коридоре, и тем более общались сколько-нибудь значимое количество раз после того злосчастного педсовета в начале прошлого года, когда малочисленному коллективу представили нового “молодого, задорного, кровь с молоком” преподавателя физической культуры на замену пусть и ушлому и не менее задорному, но всё же дряхловатому Рафаэлю Владимировичу. Всё равно, трудно было пропустить мимо ушей существование человека, который орал на всю учительскую, пытаясь заставить работать кофейный аппарат ещё дряхлее, чем был Рафаэль Владимирович, вечно крал “работоспособных” парней на бесконечные соревнования по всякой чуши вроде волейбола или, что особенно бесило, слал в их преподавательский чатик самые возмутительные эмоджи.

Что-то во всём концепте Ильи Малинина неуловимо раздражало, вполне возможно, что его патологическая неспособность следовать хоть какой-либо разумной субординации. Михаилу с его коллекцией строгих, выглаженных рубашек и галстуков в цвет, не казалось приемлемым, что по светочи знаний спокойно мог разгуливать человек в застиранных трениках, слава богам, что не растянутых на коленках, и дутой олимпийке, на вид даже брендовых, но оттого не менее вызывающих.

Ему тем более не казалось приемлемым то панибратство, что сочилось из Ильи Романовича даже на вид, а потому Михаил откладывал любые интеракции с проклятым физруком до момента, когда его припёрло к стенке и выхода уже не было.

— Илья Романович, есть пара минут? — спросил он, трижды постучавшись.

В каморочке у спортзала пахло замшелой резиной, вероятно, от корзины старых баскетбольных мячей, пóтом, возможно, из-за близости мужской раздевалки, и сигаретами. Господи, если бы не выпускной год родного одиннадцатого «Б», рванул бы Шайдоров оттуда сию же секунду, а потом бы кипел весь день от негодования.

Кипение от негодования, впрочем, так или иначе не отменялось.

— Есть все десять, — не оборачиваясь, ответил Илья Романович, что сидел за небольшим столом и усиленно вглядывался в монитор. — Или сколько там перемена?

— Ещё тринадцать, — сообщил Шайдоров, глянув на часы, на которые и сам Илья Романович мог бы, знаете ли, и взглянуть.

— Они все ваши.

Наконец, Малинин оттолкнулся от столешницы и чуть откатился на своём кресле назад, чтобы посмотреть на гостя. От пронзительного взгляда прозрачных глаз Михаилу стало как-то не по себе, но он решительно шагнул глубже в отвратительную ему каморочку и положил на стол аккуратный, завёрнутый в пластиковую обложку им самим, журнал, с таким скепсисом, будто поверхность этого стола на сто процентов состояла из бацилл неведомой человеку чумы, а стоило чистенькому, хранимому как зеница ока журналу тронуть её — разверзлись бы хляби небесные, и за столь важным документов выползло бы щупальце какого-то выведенного в местной антисанитарии Ктулху.

Малинин посмотрел на него так, будто впервые в глаза видел и такая вещь, как школьный журнал, была в принципе ему не знакома.

— До конца триместра три дня, не могли бы вы, наконец, выставить оценки? — Михаил попытался звучать строго. Сволочь Илья Малинин только усмехнулся.

— У меня есть ещё три дня.

— А у меня отчётность.

Немного лениво подъехав назад к столу, Илья Романович вновь окинул взглядом обложку. Да, одиннадцатый «Б». Гордость школы, математический класс, выпускники. Будь десятый — Шайдоров бы сроду к нему не попёрся, да он в прошлом году и не пёрся, и сейчас не особо хотел, но дело было чрезвычайно важное. 

— И каково это — руководить тридцатью самовлюблёнными лбами, которые уже знают, чего им в жизни надо? — спросил вдруг Малинин, откидываясь на спинку кресла, а Михаил зачем-то отметил его забавный акцент на некоторых словах — по слухам, тот прожил половину жизни в Америке, зачем-то вернулся и теперь вот преподавал в самой обычной школе. В руках он медленно и абсолютно нахально вертел ручку, синюю, не красную даже, ведь зачем физрукам красные — кем он себя возомнил?! И глаза его эти прозрачные, рыбьи такие глаза, пустые и столь полные одновременно.

— Илья Романович, я пришёл не жаловаться и не обсуждать своё классное руководство, — Михаил вспыхнул, но сдержал порыв развернуться на пятках и решительно удалиться.

— Ну, у нас же ещё целых тринадцать минут. Я собираюсь потратить их на то, чтобы заговорить тебе зубы и отпустить ни с чем.

Внезапное обращение на “ты” слегка выбило Шайдорова из колеи — чего это такого в нём за минуту увидел Малинин, что забыл о базовой вежливости? И что, что молодой. Да, в костюме и гладко выбрит. Ладно, в брекетах — у всех бывают затянувшиеся проблемы по ортодонтической части. Главное ведь, что преподаватель!

— Но оценки… — начал было Михаил, но был бессовестно перебит.

— Вот сдадут твои лбы мне нормативы — поставлю. Ишь чего удумали, форму забывают, вечно у них «эти дни», сдают на двойки — а я им оценки ставь. Не. Я, всё-таки, педагог, — и акцентировал каждый слог в этом издевательском “педагог” всё той же зажатой в пальцах ручках. Ну не сволочь ли. Честное слово!

— Илья Романович, послушайте… — опять попытался встрять Шайдоров, и опять был перебит. В этот раз Малинин ещё и встал с кресла.

— Напомни, как тебя зовут? — сказал, медленно шагая к дальнему стеллажу.

А потом эта сволочь картинно и явно с напуском наклонилась, чтоб достать с нижней полки коробку скакалок. Привычная, сегодня розовая, олимпийка чуть задралась, вместе с ней и футболка, слегка обнажая подтянутые мышцы на животе, и Михаил ощутил себя форменным викторианским юнцом, впервые имевшим счастье наблюдать лодыжку светской дамы. 

Отвечать пришлось через ком во внезапно пересохшем горле:

— Михаил Станиславович.

— Так вот, Миш, это ты послушай, — явно собой довольный, Малинин разогнулся назад. Вспыхнувшие румянцем щёки Шайдорова никак не прокомментировал. Может, не заметил. — Твои контрольные они сдают? Сдают. По тридцать раз переписывают. А физра — это что, не предмет? Нет, конечно, математика им в жизни пригодится, а здоровое тело — тьфу. Ну да, ну да.

Собственное здоровое тело он демонстрировать очевидно не стеснялся, а Михаилу, впрочем, продемонстрированный вид нельзя сказать, что по душе не пришёлся — в каморочке стало так жарко, что пришлось подраспустить туго затянутый узел на галстуке.

Пока говорил, Малинин прошёл назад, уселся за стол, поставил перед собой коробку и принялся скручивать и перевязывать спутанные скакалки, которые очевидно просил складывать аккуратно и потому радости к своему занятию не испытывал.

— Я учитель истории, — поправил Михаил, но вышло совсем слабо.

— Однохуйств... — Илья Романович осёкся. — Без разницы.

— И вы курите, — нашёлся Шайдоров, но и эта претензия не вызвала у собеседника и капли стыда.

— Ну не учу же я их курить на уроках, верно?

Ответить Михаилу было нечего. 

— Просто поставьте оценки, и разойдёмся, ладно? — вздохнул он.

— Нормативы, Мишенька. Нор-ма-ти-вы.

И что заело его — нормативы да нормативы! Так сложно было пойти на встречу молодому преподавателю, у которого впервые в жизни выпускался класс?

— Да они жалуются, что невозможно сдать их, эти ваши нормативы! — взорвался Михаил, так красочно взмахивая руками, что чуть не задел кое-как уставленные друг на друга столбики для челночного бега тут рядом, на тумбочке.

Илья Романович въелся в него своими этими рыбьими глазами, помолчал с пару мгновений, а потом как выдал:

— А ты попробуй.

И ведь просто брал на слабо, а Михаил с готовностью брался. Что-то взыграло в его уставшем взрослом теле — какой-то давно забытый, подростковой, невыносимо мальчишеский азарт, так резко, что руки задрожали, когда он без заминки согласился.

— А попробую, — ответил он, скрещивая руки на груди, лишь бы откреститься от внимательности взгляда, под которым отчего-то хотелось и бегать, и отжиматься, и гранату на весь спортзал метать. И, возможно, даже чуть больше — и даже дышать становилось проще.

Так Михаил Станиславович Шайдоров нашёл себя с подвёрнутыми рукавами, вспотевшим, но беспричинно радостным, что, пусть, по идее, должен был желать обратного, даже спустя годы после окончания любительской спортивной карьеры вписался и в норматив по подтягиваниям, и в прыжок в длину, и теперь вот даже обгонял ильин секундомер на том самом дурацком челночном беге.

— Бегом, бегом! — подстёгивал его на последних отрезках Малинин, и было в его голосе что-то столь же задорное, что плескалось с адреналином в шайдоровских венах.

В конце он, больно усевшись копичком на прохудившийся матрас, старательно сдавал и норматив по подъёму корпуса. Даже подустав, настолько, что ноги в неудобных для всего этого дела классических брюках дрожали, и несмотря на то, что подсобить кроме Ильи Романовича было некому и это он усердно сидел на его ступнях и к его лицу Михаил подтягивал своё, Шайдоров сдаваться не собирался. Его вовсе не смущало их положение и то, как он резко выдыхал с каждым подъёмом горячий воздух Малинину на щёки, потому что это просто спорт. Смущаться — дело перевозбуждённых шестнадцатилеток.

Чужие крепкие пальцы на щиколотках, не дающие сдвинуться и на сантиметр, тоже не смущали. И даже совсем-совсем не заводили. Может, только если слегка.

— Минута, — скомандовал Илья Романович, и Михаил повалился на спину, пытаясь отдышаться. Тот с его ног вставать не торопился, присвистнул лишь. — Сорок три. Ты посмотри, даже ГТО за шестиклашку на золотой значок сдал бы. Где там у тебя всё это прячется? Выглядишь — додик додиком.

— Я раньше, — попытался ответить Михаил, но закашлялся. Сердце стучало в горле, он предпочитал думать, что от нагрузок в неразогретом теле. Малинин протянул ему стратегически подготовленную фляжку с водой, пришлось подняться, уже на руках, потому что пресс чуть ныл, чтобы отпить. Михаил отпил половину, потому что меньше не хватило бы, а больше — как-то совсем неприлично. — Занимался. Немного.

— Плавание? — предположил Малинин, окинув поджарое тело под собой оценивающим взглядом.

— Фигурное катание. И гимнастика. В детстве.

— Прикольно, я тоже, — улыбнулся ему внезапно ставший каким-то чересчур нормальным Илья Романович, наконец, поднялся с его ног и протянул руку. Михаил не без смущения руку принял, позволил поднять себя на ноги и совсем уж бесполезным образом попытался отряхнуться.

Рубашка прилипла к спине, волосы — ко лбу, он тяжело дышал, но не смертельно, и вся наглаженная утром одежда неприлично смялась. А на душе всё равно было легко, как будто его до краёв заполнили гелием, и стало понятно, что не врали газеты, когда советовали физические нагрузки в качестве отличного лекарства от хандры.

Илья Романович похлопал его по плечу, так сильно, что Михаил вздрогнул. И опять посмотрел. Глаза не казались рыбьими — нет, он больше не изучал и не издевался. Просто смотрел.

— Видишь, всё возможно. У тебя даже, — он проверил наручные часы, — ещё осталось три минутки на умыться. Пусть сдают приходят. И, это... — указал он на задравшийся михаилов рукав.

Собственная нужда кому-то что-то — себе, пожалуй, и этому несносному физруку тоже — доказать внезапно обернулась стратегическим просчётом. Подумать об этом Шайдоров, впрочем, не успел, потому что, стоило ему резко одёрнуть рукав, к горлу так же резко подкатила забытая на миг серьёзность — и стало стыдно.

Что он творит?

Взрослый, самодостаточный человек, женат и разведён, дома каждую вторую неделю ждёт подрастающий ребёнок, учитель года, в конце концов, а он тут на слабо берётся и одежду портит посреди рабочего дня. И ради чего — ради самодовольной ухмылки этого безобразия по имени Илья Романович? Нет уж, увольте.

Лучше не увольняйте, конечно, но продолжать данную котовасию Михаил был на намерен, поэтому лишь кивнул на деле правому Малинину, развернулся на каблуках и был таков. Остановил он свой резвый шаг только в туалете, учительском, на другом конце коридора, брызнул в лицо прохладной водой, упёрся руками в раковину и попытался разглядеть в своём бесстыжем отражении хоть каплю самоконтроля.

Раскрасневшийся, взмыленный, волосы туда-сюда. Глаза горят, как бешеные, и жилка на шее стучит так, что аж видно — и как в таком виде урок вести?

***

Илья и не подозревал, что у него, оказывается, был фетиш на брекеты.

Нет, пожалуй, это были не просто брекеты. Скорее всего, с наибольшей вероятностью, учитывая, как много детей эти брекеты в школе носили, большую часть всё же играл невозможно занудный, снулый казахстанец с бесконечно унылым ебальником, который шёл в комплекте к тем брекетам. Не как факт, а в качестве контраста. Занудные преподаватели истории, которые и знали в жизни только порядок правления Романовых и в последний раз трахались в старшей школе, и то хреново и по случайности, в голове Ильи не должны были носить брекеты. Это шло вразрез с любой религией, в которую Илья мог бы верить.

Да и в целом, закрытые и неуверенные в себе, стереотипно взрослые серьёзные люди никогда не были в его вкусе. В том и дело, что это была полная противоположность его вкуса. И всё-таки, да? И всё-таки.

Занудный казахстанец ходил с такой ровной спиной, будто сожрал швабру, шугал младшеклассников и имел коллекцию нескончаемых галстуков, в которых приходил каждый день, без заминки и перерыва, и можно было этот порядок к эталонам длины и литра пихать в палату мер и весов — если пришёл в школу, можешь проверить, какой сегодня день, по узорчику на шайдровском галстуке. И всё-таки, ещё к осанке, унылому ебальнику и галстукам, Миша имел смешные непослушные кудри, глубокие понимающие глаза и очень-очень редко, если проспит — жесткую щетину, об которую хотелось потереться щекой. И брекеты.

Илья откровенно залипал, и Эмбер, подруга университетской юности, однажды даже подстебнула его за это с другого конца света. Это было в прошлом году, когда он отработал что-то около полутора триместров, и как минимум один целый из них всё, о чём он с ней говорил, был Миша. Не то чтоб он сам это замечал, но Эмбер заметила, и у неё не хватило такта или жалости, когда она пихала ему в лицо эту информацию, как будто у него был день рождения, а его невообразимых масштабов краш на скучного коллегу был тортом. Продолжая метафору, она даже не удосужилась первым делом убрать свечки.

Илья тогда нёс что-то про то, как Миша был всего на пару сантиметров выше, но умудрялся смотреть сверху вниз, как если бы возвышался на полголовы, а она перебила, чтобы будничным тоном спросить:

— When are you going to tell him you wanna fuck him nasty?

Илье Малинину редко не было, что сказать, но это был как раз тот самый момент. Он открыл рот, потом закрыл, пару раз, как выброшенная на берег рыба, рассудил, что Эмбер несёт херню, и решил, что лучшей тактикой будет притвориться, будто связь прервалась и ничего он не слышал. Так что он перевёл тему и продолжил обсуждать с ней свой недавний переезд, а она, доброй души человек, уже нашкодив, как хитрая лиса, больше не комментировала.

Переезжал Илья в своей жизни трижды, оба раза по вполне прозаичным причинам. В детстве — родители хотели лучшей жизни, потому перевезли семью из Узбекистана в Петербург, он смены обстановки особо не помнил, так что собственный первый переезд в США проживал в новинку. Ездил он учиться, потому что в восемнадцать чудилось, будто Бостон — предел мечтаний, но оказалось, что быть архитектором ему не нравилось, как не нравились и стоимость жизни, отсутствие работы и отвратительная еда. Он попробовал-попробовал, пару лет после выпуска там пожил, но в итоге, смирившись со своими прогоревшими амбициями и израненным эго, решил, что больше в долг жить не сможет, собрался и вернулся в Питер, воспользовался связями и тем фактом, что за душой, кроме корочки бостонского, имел и КМС, да и пошёл физруком в школу.

Дети Илье нравились. Дети были прикольные, шебутные, а ещё любили его в ответ. Дети вообще были самым близким к тому, что единственное нравилось ему в Америке — после открытого, улыбчивого и какого-то очень похожего на самого Илью общества трудно было встраиваться обратно в серую российскую индивидуальность. Помогало только тридцать дьяволов во плоти двенадцатилеток в час, каждый день уничтожающих имущество школы, но Илье приносило в разы больше удовольствия вытаскивать с потолка застрявшие мячи, чем жрать рамен и разносить бургеры по столикам в надежде на чаевые, а по вечерам искать работу по осточертевшей ещё на третьем курсе специальности.

На второй год работы Илье подкинули и старшаков, что было уже не так прикольно, но всё равно весело. Отбиваться от орды поклонниц из девятых-одиннадцатых классов, конечно, утомляло, но его об этом завуч ещё перед началом года предупредила, а потом ещё и угрожала хуй отрезать, если только задумается, но Илья ведь не был совсем конченым.

У него вот, ещё слава богу целый, не отрезанный, хуй стоял только в направлении одного непереносимого зануды, и, в какой-то степени, это даже было хуже.

Зануда, забывший у него в тот день журнал и забравший непозволительно много нервных клеток одним своим распалённым видом, тяжёлым дыханием и неожиданной прытью, ведь Илья вообще не ждал, что тот согласится на подобные авантюры, в конце недели пришёл снова, уже не столь наглый и не столь злой. Опять трижды постучался, что дало Илье пару секунд поправить бардак на голове и снять очки, и заглянул аккуратно, будто боялся, что Илья тут голый расхаживает.

Хорошая, кстати, идея. Надо запомнить.

От Ильи ведь не укрылось, как Миша на него смотрел. И там, в каморочке, когда он, честно-честно, не нарочно наклонился, и уже потом, на матах — с раскочегаренным сердцем, азартный и дерзкий, и его кофейные глаза реально казались терпкими, будто обожжёшься.

— Илья Романович… — начал Миша, но Илья перебил, опять, как обычно, лишь бы вернуть ему хоть долю праведного возмущения, которая делала его таким, тварюку, красивым.

— О, Славыч, ты! — делано удивился Илья.

— Господи, лучше бы Миша, — буркнул тот себе под нос и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Чего хотел? — Илья крутанулся на кресле и закинул руки за голову.

— Я, это... — Миша замялся. Поправил галстук своими километровыми пальцами. — Спасибо хотел сказать. Что вы оценки проставили.

Ну, да. Проставил. Вообще, Илья сделал это в тот же день, просто в онлайн-журнал не занёс, чтобы побесить сильнее. У мишиных бэшек урока с тех пор ещё не было, так что ставил оценки Илья авансом, но он и в тот раз, если честно, в большей степени прикидывался и выкобенивался, не так сильно важны ему были результаты успеваемости скучных ему старшеклассников.

Тем не менее, чего хотел, Илья добился — Миша стоял у него на пороге и чуть смущался, потому что, очевидно, поносил его в своей голове самыми страшными словами, считая, что он какая-то невероятная сволочь и всю отчётность ему испортит по причине собственного эго. А Илья вот, оказалось, добрый, понимающий человек, самый справедливый на свете.

— И всё? — вместо всего этого хмыкнул он и, оттолкнувшись, откатился подальше к стене. Взял с полки эспандер и принялся сжимать-разжимать. — Так мне Этеричка по шапке надавала, пришлось. Но ты там своим скажи, что сдавать всё равно придётся.

— Хорошо, хорошо, — быстро согласился Миша, — но у меня есть вопрос по Лёве.

Опять он и его просьбы. Он что, думал, Илья боялся его меньше, чем вездесущую мегеру на директрисе, Этери Георгиевну, которая ему уже уши прожужжала этими оценками?

— А что Лёва? — прикинулся Илья. Всё он знал про Лёву.

— У него четыре.

— Ну да. Он, в отличие от тебя, плохо подтягивается. И бегает. И козла мне чуть не поломал.

— У вас до сих сдают прыжки через козла? — удивился Миша.

— Да. Тебе не дал, потому что устанавливать долго, ну и ты со своими ногами от ушей его перешагнёшь и не заметишь.

Миша закатил глаза и попытался проигнорировать комментарий, но кончики ушей у него заалели. Илья был собой бесконечно доволен.

— Так вот, Лёва, — вернулся к тебе Шайдоров. — Он отличник. На медаль идёт.

— Ага, и всё ещё плохо бегает, прыгает и…

— У него одна четвёрка — и та у вас, — перебил Миша, и это уже было что-то новое. Учится человек! А то всё Илья да Илья его перебивает. — У вас, понимаете? По физре!

Театрально ахнув, Илья делано схватился за сердце.

— Вы занимаетесь дискриминацией, товарищ преподаватель истории, — сказал он.

— Да поймите же вы… — А Илья и так всё понимал, поэтому вернул всё на круги своя и сам перебил.

— Да всё я понимаю. Ну не выходит у него пять. А придёт проверка, скажут, покажите журнал, и что я покажу? Как у парня тройки-четвёрки, а в триместре пять? Дак мне ж самому по жопе дадут. Мне таких пирогов не надо, — объяснил он, как маленькому, будто великий преподаватель Михаил Станиславович Шайдоров не был в курсе, как работают триместровые оценки.

— Ну нарисуйте ему пятёрки, — вдруг выдал тот.

Брови Ильи вознеслись к Господу практически самостоятельно, потому что от таких заявлений он вполне реально, не делано, охренел.

Да ладно? Великий зануда Михаил Станиславович Шайдоров был в курсе ещё и про такие шалости? Илья находился под впечатлением, что Миша срал радугой, из жанров порно был знаком только с ванилью, и ту закрыл от шока через пару минут, а максимум нарушения правил в его жизни было перейти дорогу в неположенном месте, только и исключительно если он смертельно опаздывал, потому что опоздания он считал грехом похуже любого из семи смертных.

— Вот это да, подделка документов? — удивился он. — Порядочные люди таким не занимаются.

— Порядочные люди входят в положение.

— Может, мне нравится тебя бесить.

Миша на такое фееричное заявление не отреагировал, а впрочем, зря Илья ожидал, что тот распознает флирт в разговоре про оценки, журналы и школьный быт. 

— Вот у вас есть дети? — внезапно спросил Миша, будто надеясь тем Илью разжалобить. Илья был кремень, скала и дебил, его так не размажешь, он и отличникам двойки за забытую форму ставил.

— Холост и цветы жизни пока не сажал, — равнодушно ответил он. — Дерево сажал. И дома строил, было. А что?

— Тогда вы не понимаете, — вздохнул Миша, а Илью так и подмывало спросить — он, что ли, понимает? Откуда у таких, как Миша, дети? Он вообще знает, откуда они появляются?

— А ты, типа, за каждого своего ученика — как за своего ребёнка впрягаешься? — хмыкнул Илья. — Похвально. Они ж тебя не особо любят.

Кажется, задел за живое. Миша шумно втянул воздух сквозь зубы и заметно погрустнел.

Секретом ни для кого не было, что Мишу школьники особо не жаловали — он был строгим, недоступным и никогда-никогда не шутил. Типичный взрослый, который выглядел при этом, как подросток, опять же, пока не проспит и не придёт с щетиной, так что и уважения он при этом сильно не вызывал. Его терпели, к нему относились снисходительно, кто-то даже боялся, но мало какой человек в этих стенах, кроме души в нём не чаявшего ОБЖшника Алексея Евгеньевича, искренне мог сказать, что Михаил Станиславович Шайдоров им нравится. Директрисе Этеричке вот, может, нравился — что относился к работе серьёзно и пахал, как не в себя. И паре девчонок из класса, что был красивый.

И Илье. Но Илья просто был ебанутый и любил разгадывать паззлы, а Миша, внезапно согласившийся пробежаться по его спортзалу, хотя по всему ему виду сложно было предположить, что его вообще в жизни однажды что-либо задевало, был тем самым паззлом, который разгадать хотелось. Загадка эдакая. Чего ты такой серьёзный, мальчик, тебе всего двадцать шесть, окстись, в твоём возрасте ещё не все похмелье начали испытывать.

А Миша вряд ли хоть раз испытывал в жизни похмелье, потому что вряд ли пил, но и, очевидно стало, пай-мальчиком тоже не был. Так что с мнением большинства, что Мишу просто ебут мало и мама недолюбила, Илья согласен не был ни капли.

Потому что Миша, и это перестало ускользать от взгляда, пытался казаться серьёзным взрослым. Почему-то. Зачем-то. Сам страдал ведь. Верил в святую субординацию и носил свои сраные галстуки, а ещё не улыбался, чтобы никто не видел его брекеты лишний раз. И стоял теперь, грустный мимолётно, потому что усиленно наделал виду, что ему не надо, чтоб его школьники любили, но на деле отчаянного того хотел.

— Кстати, об этом... — протянул он тихо, чуть подумав, — если Лёва сдаст вам подтягивания, поставите пять?

— И прыжок через козла, — напомнил Илья, потому что он-то на самом деле был язвительным мудаком, не притворялся.

— Хорошо, — вздохнул Миша. — Поставите?

— Он не сдаст.

— Если хоть попытается.

Что-то в его взгляде было не только отчаянное, но хитрое. И настаивал он так, будто знал, чего хочет. Илья прищурился:

— План у тебя какой? — спросил. — Выкладывай.

— Как вы и сказали, меня не особо любят. Можем мы сделать как-то так, чтобы я, дескать, как вы говорите, впрягся за Лёву, прямо на уроке, а вы ему пять поставили? Я же, ну, ваши нормативы сдам, уже знаем, что смогу, — заламывая собственные пальцы, немного смущённо выложил свою затею Миша. Илья впечатлённо хмыкнул.

— Хочешь, чтоб тебя считали героем? — усмехнулся.

— Около того.

Надо же, и даже честно. Илья б даже сразу согласился, но он за красивые глазки отдаваться не привык.

— А мне что за это?

— В смысле? — удивился Миша.

— Ну, за твой коварный план, где ты теперь любимый учитель всей параллели, а я рисую задним числом липовые оценки. Я требую вин-вин. Взятку. Что угодно.

Заметно стушевавшись, Миша не нашёлся, что предложить. А ведь и правда, что он мог предложить? Руку и сердце, потому что вряд ли у таких людей за душой есть много, и что-то подсказывало, не тащил он с собой из Казахстана приданое. Своего класса у Ильи не было, в целом школьная жизнь его волновала мало, так что застопорился Шайдоров вполне обоснованно.

У Ильи, вот, правда, идейка-то была.

— Ты пьёшь, Миш? — спросил он вот без какого-либо намёка. Вообще без.

— Что? — опешил тот на мгновение. — Нет. Немного. Иногда.

— Окей, я позорюсь и иду у тебя на поводу перед всем твоим одиннадцатым «Б», а ты соглашаешься со мной выпить.

Миша оглядел его подозрительным прищуром.

— Это... приглашение на свидание? — уточнил опасливо, как будто одна мысль об этом лишила бы его умозрительной чести.

— Это приглашение выпить, — закатил глаза Илья.

— Я не пью, — ошалело ответил Миша, явно не отошедший ещё от резкости предложения и того, как он сам себя с потрохами выдал, придя к неутешительным выводам о малининских намерениях.

— Тогда лети фанерой со своими планами, — цокнул языком Илья и отвернулся в кресле. Кинул эспандер обратно в коробку и сделал вид, что разговор закончен и продолжать его тут не намерены.

— Ладно, ладно... Хорошо, — быстро сдался Миша. Илья обернулся, чтобы пронаблюдать красочный вид на его побледневшее лицо. — Но не в школе. Это непрофессионально.

— Да ладно тебе, — улыбнулся Илья. Хотел дерзко, а получилось с какой-то надеждой. — Проставляешься тоже ты, кстати.

Миша медленно кивнул сам себе и в пару секунд промолчал. Взвешивал, хватит ли его учительской зарплаты на выдуманные им самим сорокалетние коньяки, моложе которых Илья не пил? Илья бы удовлетворился и шампаносодержащим продуктом за триста рублей из ближайшего Красного и Белого.

— А почему именно такая... взятка? — тихо спросил Миша.

— Мне интересно, какой ты на самом деле, без вот этой твоей всей, — Илья очертил его фигуру в воздухе, — мишуры.

Миша очевидно собрался было возмутиться, но его перебил в этот раз не Илья — звонок на урок, громкий и пронзительный, спасший самого Шайдорова от неминуемого позора, в который он с каждой секундой всё глубже себя загонял. Он только махнул рукой и вышел, поправив сбившийся галстук, а Илья, смертельно довольный, продолжил крутиться в своём кресле, пока девятиклассники соизволят выползти из раздевалки и встать в шеренгу, что в их возрасте заняло бы с четверть урока, если не больше.

В следующий раз они, как и было спланировано, встретились в понедельник, на третьем уроке. Илья муштровал сонный после алгебры одиннадцатый “Б”, злополучный Лёва вымаливал пятёрку, а Илья делано отнекивался, дескать, прошла весна, завяли помидоры, поздно пить боржоми — и, будто по указке, Миша вошёл в спортзал, выдумав себе какой-то предлог про документы для аттестации, ровно в момент, когда Лёва готов был биться головой об пол.

Актёр из Миши был знатный — с таким чувством он отыгрывал свою любовь к этим бэшкам, чуть не орал на Илью, за что тот решил и его самого немного помуштровать, делая вид, будто не понимает намёков. Пока напрямую не возмутился:

— Да давайте я сам за него эти ваши сраные нормативы сдам! — с красным лицом и злостью в глазах, Илья даже не дёрнулся.

Какая-то отличница на скамейке аж ахнула. Боже, какой перформанс. Да на такое билеты надо продавать.

Илья махнул ему рукой на турник, дескать, дерзай, Миша и дерзнул — прямо перед всеми снял тесный пиджак, отдал в руки Лёве, подвернул рукава рубашки так, будто устраивал стриптиз-шоу, и реально подтянулся пятнадцать раз. Илья до конца не верил, что у него духа на такое хватит, но справедливо считал каждый подход, слегка в ахуе, потому что в первый раз не разглядел, с какой первоклассной формой Миша умел подтягиваться и как красиво перекатывались мышцы под натянувшейся на плечах рубашкой.

То же разглядели и школьники, с открытыми ртами смотревшие, как их блеклый и скучный преподаватель уделывал каждого из них, кроме спортивного Алдарчика, в такой, казалось бы, обыденной вещи, как подтягивания на турнике. Лёва там чуть не плакал, и неясно было, из благодарности, или потому что человек, выглядевший, как книжный червь, в жизни не трогавший спортивного снаряда, смог сделать то, что ему годами не поддавалось.

Чтобы не зазнавался, на пятнадцатом подходе Илья прикрикнул:

— Эй, подбородок до перекладины! — и Миша окатил его таким ледяным взглядом, что мурашки побежали по коже.

Дотянулся на чуть дрожащих руках, спрыгнул и отряхнул ладони. Посмотрел Илье прямо в глаза, молчаливо спрашивая, типа, доволен, и потянулся было за пиджаком, но Илья, пусть доволен был на все сто процентов, о договоренности не забыл, а сто сорок процентов уж точно больше ста.

— Козёл ещё, — напомнил он, кивая в угол зала, где с первого урока стоял злополучный снаряд.

— Илья Романович, но он и так уже… — начал было Лёва, тихонько и неуверенно, чересчур смущённый ревностным отношением своего классного руководителя к своей золотой медали.

— Ты мне козла не сдал? Не сдал. А Михаил Станиславыч за тебя отдувается, потому что отчётность — очень важно, Лёвушка, — пресёк его попытку заступиться Илья. Лёва тут же поник. — Цени его.

Впрочем, его упаднических настроений никто в классе больше не разделял — девчонки смотрели с восторгом, пацаны с каким-то уважением, Алдарчик даже свистнул, прикрикивая что-то на молодёжном, мол, даёшь, Станиславыч.

Станиславыч сдул упавшую на лоб прядь чёлки и, проходя мимо в сторону козла, нарочно задел плечом. Процедил тихо:

— Это вы — козёл, Илья Романович, — надеясь явно, что его никто не услышит, но отличница опять ахнула.

— Не при детях будет сказано, Михаил Станиславыч! — делано возмутился Илья и просмеялся ему вслед.

Как и ожидалось, трудностей и с прыжком через козла у Миши не возникло. Ноги от ушей или спортивное прошлое — без разницы, что помогло, но он перемахнул, как надо, с первого раза, пружинисто приземлился, даром, что в лакированных ботинках, и, сдерживая победную усмешку, подошёл обратно к притихшему классу. Илья ему даже похлопал, сунув планшет с бумажками подмышку.

Пятёрку Лёвчику он всё-таки поставил. Демонстративно и окончательно. Лёвчик потом помчался вслед за уходящим из спортзала Мишей, высказывая бесконечные благодарности, а Миша, слава тебе Господи, не испортил всё впечатление каким-нибудь заявлением в дверях, что назавтра всех ждала контрольная по истории. Нет, только сказал, что все молодцы, попросил не забывать форму на физкультуру, и напомнил, что нужно сдать деньги на автобус до дня открытых дверей в Горном университете через две недели. И удалился, пиджак перекинув через руку, гордый произведённым впечатлением.

Урок, потом, правда, было тяжко заканчивать, потому что бэшки отказывались слушаться Илью — хотели только обсуждать своего классного, ну, все, кроме Алдарчика, потому что Алдарчик всегда хотел играть в баскетбол.

А когда проклятые сорок пять минут всё же прошли, Илья открыл ребятне раздевалки, закрыл за собой дверь своей каморки и упал лицом в стол. Перед глазами стояло одно — мишины руки, уверенные и сильные, так неприлично часто спрятанные в форменные пиджаки. Тонкие, с очерченными венами и чёткими линиями мышц. Руки, которые сжимали турник, а хотелось, чтоб его, Ильи, шею.

Каков пиздец.

***

Промозглый декабрь подобрался незаметно.

Триместровые каникулы закончились, новый начался с привычной линейки, где сонные школьники даже не делали вид, что слушают, чего там им нового решила поведать Этери Георгиевна.

Михаил, проведший каникулы с дочерью, теперь смотрел на всех чужих детей с лёгкой грустью, потому что они все были не его Машкой. Ещё потому, что он сегодня опять опаздывал, ведь отвозил дочку к маме на другой конец города, не успел ни побриться, ни позавтракать, и шумная толпа непослушных малявок его раздражала, а ещё пугала, ведь Маша была тихим и спокойным ребёнком, и такой участи для неё Михаил страшился. Что сделает общеобразовательная школа с его прекрасным, талантливым, уравновешенным ребятёнком, если они тут все сплошь и рядом проказники?

Наставления Этери Георгиевны он, как легко было понять, тоже особо не слушал. Считал по головам поредевших бэшек, часть из которых ещё не вернулась из-за границы ввиду повалившего на выходных снегопада, планировал, как будет выживать на кофе ближайшие два урока до большой перемены, и — парировал смешливые взгляды Ильи Романовича с другой стороны вестибюля.

Поймав взгляд зазевавшегося Михаила своим, Малинин подмигнул. Шайдоров только закатил глаза и с ещё большими усилиями принялся игнорировать ту сторону линейки.

В итоге пришлось выживать не только на кофе, но и на валерьянке, потому что собственные же, блин, бэшки подложили ему свинью на пятом уроке. Будь это любой другой день, выспись Михаил получше, не скучай он по Машке, проигнорировал бы — мало ли, что там школьникам в голову приходит.

А получилось так, что он, заметив нехарактерное для своих уроков копошение в конце класса, забрал передаваемый между партами листочек из рук, вот уж он думал, ответственной и адекватной Алисы, удивился её бурной реакции — та чуть в рот листочек не сунула, лишь бы он не достался Шайдорову, — но сжалился. Сказал, что прочтёт после урока, чтобы никого не смущать, но предупредил, что такие фокусы в его кабинете больше не пройдут.

Алиса после звонка попыталась стащить листочек с его стола, за что получила нагоняй и была заставлена остаться смотреть, как Михаил будет читать, что они там друг другу с девочками понаписали.

Михаил ожидал чего угодно. Сплетней про Алдарчика, который на них усиленно нарабатывал, шпаргалок к алгебре, да хоть какую-то стереотипную перепись “у кого жопа круче”, или чем там ещё старшеклассники занимались. Алиса краснела так картинно и так умоляла его не читать, и Михаил на первой же строчке понял, почему.

Та злосчастная первая строчка начиналась с его имени, а заканчивалась прозаическим “аккуратно провёл пальцами по дрожащим бокам Ильи”, и во рту у Михаила пересохло не то от возмущения, не то смущения, потому что в его время школьники такого о своих учителях не писали. Неужто он дал поводы? Глаза побежали дальше по строчкам, вникая во всё новые обличающие детали, про голую грудь, про страстные поцелуи, расширяясь с каждым новым словом, и в голове стало как-то пусто.

— Правильно будет “подвздошная”, — тихо прокомментировал он первое, что пришло на ум, потому что суть комментировать духу не хватало. Духу не хватало суть пока даже осознать до конца. — Через д. “Под вздохом”.

Алиса шумно вдохнула. — Михаил Станиславович… — протянула она жалобно, но Шайдоров остановил её одним движением руки.

— Вы правда думаете, — спросил он не столько потому, что хотел знать, но в большей степени, чтобы пристыдить сильнее, — что я сказал бы “ты свет моих глаз”? Ладно Малинину. Пусть. Но тут как будто стилистически правильнее “очей”, не находите? Да и не кажусь я вроде таким… романтиком.

— Это не я написала, — пропищала Алиса.

В горле стояло так много вопросов, которые хотелось задать, но больше — то ли расхохотаться, то ли заплакать. Отчего такая, вроде, безобидная ученическая шалость столь сильно задела совсем потаённые струны души, Михаил сказать не мог, и вот не было ему обидно, не было стыдно, злостно как-то было, что он тут годами строит из себя серьёзного человека, а в глазах молодого поколения он сюда пришёл шашни с нахальным физруком крутить.

— Идите, Алиса, — сказал он, поднимаясь, и хмыкнул, когда та буквальным образом убежала. Он, впрочем, быстро последовал за ней, игнорируя ожидающий за дверью следующий класс, спустился по лестнице и пересёк практически всё здание до спортзала в рекордные полторы минуты.

Что будет говорить, пока шёл, не придумал, только кипел, как чайник, и пугал своим видом школьников. “Идите нахуй, Илья Романович!” занимало почётное первое место в хит-параде пришедших на ум фраз, но совестью Михаил понимал, что Малинин тут ни при чём. Это всё школьники и их распалившаяся фантазия. Малинин в этой ситуации — такая же жертва, как он сам, жертва насмешек, показываний пальцем и перешёптываний. Пальцы смяли проклятый листочек, зубы свело, так сильно он сжимал челюсть, и потом болела ладонь — с таким остервенением он распахнул дверь.

Илья Романович, стоявший с наполовину одетой майкой, аж подпрыгнул. Такой предательской встречи взглядом с чужим обнажённым прессом, очерченным, непозволительно влажным от пота, Михаил не ожидал, потому оторопел.

— Вы чего тут… такой? — пробормотал он, даже дверь не закрыв. Кто-то за спиной радостно засвистел. Такой — это какой? Голый? Да не голый он был, а если и был, то не специально, Михаил сам ворвался.

— В футбол со старшаками гонял. Их нечётное количество было, — отчитался опешивший Илья Романович, натягивая, наконец, свободную чистую майку до конца. Михаил медленно моргнул. Илья Романович тоже отмер от первичного шока. — А ты тут чего?

Действительно, чего он пришёл? Жаловаться, что малининское свободолюбие и панибраство довело до страшных вещей? Плакаться в его влажное от пота плечо? Придумывать соизмеримое наказание для распоясавшихся детишек?

— У меня тут кризис, — сказал он, протягивая Малинину листочек. — Катастрофа. Кошмар, Илья Романович!

Ожидавший, вероятно, что на листочке нечитаемым куринолапным почерком типичного одинадцатиклассника будут написаны по меньшей мере коды от ядерного чемоданчика или ещё что похуже, Илья Романович осторожно протянул руку, взял его в два пальца за уголок, будто боялся, что отравлено, и прищурился, чтобы разглядеть, что там так возмутило обычно собранного историка.

А потом, сволочь, заржал.

Нет, серьёзно заржал! Открыто, в голос, вообще не стесняясь.

— Творческой ценности тут, конечно, кот нассал, — выдавил он сквозь смех, — но тебя же не литературное вырождение нации так напугало?

Михаил уставился на него, как на дебила, которым он, впрочем, вполне себе и являлся, и не нашёлся даже сразу, что ответить.

— То есть, по-вашему, это… нормально? — просипел он, потому что нормальным ничего в этой ситуации не было и быть не могло. Они взрослые люди, с уважаемой профессией и долгами перед собой и жизнью, и столь низменное, будь что будет, отношение к своей репутации не должно было становиться своеобразной новой нормой.

— Ну, смешно, как минимум, — пожал плечами Илья Романович. — Могу себе оставить? На память.

— И вас ничего не смущает?

— Меня? Нет. — Малинин, не дождавшись ответа, разгладил помятый дрожащими шайдоровскими пальцами листочек и сложил в стопку бумаг на углу низковатой парты, служившей ему рабочим местом. — Тебя явно смущает, но не могу понять, что. Не нравится быть объектом юного девичьего интереса? Или гипотетическая идея даже на страницах этого, так скажем, произведения, пососаться с мужиком?

Гипотетическая идея пососаться с мужиком Михаила ужасала, особенно — в столь непритязательной формулировке. За окном — Петербург, девятнадцатый год, все новые культурные веяния давно долетели и проигнорированы быть не могли, но Михаила, не раз и не два находившего свой взгляд в опасной близости к мужским губам, а иногда и не губам, меньше страшить перспектива оказаться “из этих” не стала.

Может, вырастили таким, а может, это просто не входило в тщательно выверенный образ семейного успешного человека, который он выдумал, но Илья Романович смотрел на него так, будто всем этим что-то предлагал — эксперимент, себя ли, да просто один раз хорошенько подзадуматься, — и это переходило всяческие границы.

— Нет, ну вы совсем охренели? — вскипел Шайдоров.

— А что я? — хлопнул ресницами Малинин.

— Я не зашоренный, но вы тоже знайте какие-то приличия! — вскинул он руками. — Это уже перебор, Илья Романович. Весь этот показушный кич, как вам всё равно, какой вы крутой и жизнь перед вами стелется — да кто вы вообще такой?

Что-то куда-то не туда понесло бедного Михаила, но останавливаться было поздно, да и Малинин, сволочь-сволочь-сволочь, лишь ухмылялся, будто ждал, до чего дойдёт уставший и возмущённый преподаватель, если его довести до ручки.

— И акцент этот ваш!.. — совсем как-то невразумительно добавил он, не дождавшись реакции.

— А что мой акцент? — на этот раз будто искренне удивился претензии Илья Романович.

— Дурацкий, вот что! И шмотки ваши брендовые — кого вы впечатлить пытаетесь? Школоту? Они и так вам в рот смотрят, потому что вы молодой и симпатичный. Так ещё и, видите ли, американец, — Михаил спародировал английский акцент на последнем слове, как умел.

— Так может — тебя, — просто и легко ответил Малинин.

У Михаила в голове что-то свело, будто цепь на резком тормозе сорвалась со звёздочки.

— Что? — переспросил он.

— Впечатлить пытаюсь, — пояснил Малинин всё так же легко и просто. — Школота вот, говоришь, уже просекла. А ты ещё нет.

— Знаете, что, Илья Романович!..

— Знаю. Я, вообще-то, много чего знаю.

— Я… — окончательно потерялся Михаил, хлопая глазами.

Ну, знаете ли!

Такие открытые поползновения в свою сторону Шайдорову были отнюдь не привычны, оттого и подмывало считывать их, как издёвку. Вот взял человек и придумал себе, что это смешно — трепать нервы Михаилу Шайдорову, и треплет, треплет, треплет, вообще не стесняясь.

Какое тут впечатлить, когда всё, чем Илья Романович полтора года занимался — это откровенно и будто нарочно его раздражал?

— Нравишься мне ты, Мишаня. По-человечески. Бесишь, но нравишься. — Илья Романович продолжал быть простым и лёгким, будто не было в жизни обязательств, и Шайдорова это то ли выводило из себя, то ли лишало дара речи. — Я кого попало пить со мной не зову.

Михаилу по-человечески Илья Малинин был отвратителен ввиду одного простого факта своего существования. Не могло быть в жизни таких добродушных и невозмутимых людей, способных залезать под кожу со столь неимоверной жестокостью.

У него была дочь. Дочь и карьера. Шесть лет высшего образования за плечами, бессонные ночи и нервный тик на фоне вороха невыполнимых ожиданий от самого себя. Он должен был ставить на первое место ребёнка, затем себя, а уже потом — все эти нежеланные, неприличные, попросту непростительные мысли о том, как тянуло слизать пот с кубиков на животе одного ушлого коллеги.

Господи, они же были коллеги.

— Идите вы к чёрту, Малинин, — только и ответил Шайдоров, вышел и хлопнул за собой дверью.

***

Сырой и слякотный вторник второй половины декабря, когда уже мало кому хочется учиться, а спортзалы от первого до последенго урока заняты самодеятельностью старшеклассников, гордо названной “ёлками”, был ознаменован вынужденным прекращением аскезы от Миши, которую Илья себе после того дня взял. Послали его к чёрту — он и пошёл, что он, дурак и намёков не понимает?

Его вынудили. Заставили и приневолили. Будь всё по его плану — сидел бы спокойно у себя в каморочке под номером сто двенадцать, дальше второго этажа не поднимался и делал вид, будто не визуализировал в голове сцену из неумелого недофанфика, что написали мишины же ученики. Ученицы. Кто угодно, Илья не дискриминировал.

Аспирантка Софочка, утончённая девочка столь же тонкой натуры, что с этого года помогала химику Игнатову с реактивами, а ещё с буйным нравом его жены, физички Игнатовой, которую химик Игнатов невесть как охомутал, пришла к Илье слёзно умолять о помощи: одиннадцатый “Б” спалился всем классом на списывании контрольной, Макар, как назло, валялся дома с простудой, а сама она к Шайдорову идти боялась. Чего там было бояться, Илья не знал, но, кажется, в начале года Миша особенно зло рявкнул при ней на каких-то отбитых девятиклассников, а она решила, что чудо чудесное, краснеющее от одной мысли о нехорошем, по имени Миша Шайдоров, разозлится на неё за то, что натворили, вообще-то, с ней. На её уроке. Поганые сорванцы.

Вталдычить Софочке, что Миша и мухи не обидит, не вышло, она поведала, что до неё дошли слухи, будто он ходил в подпольный бойцовский клуб — это потому что подтянулся пятнадцать раз на глазах у всех?! Вот это фантазия у молодёжи — и вообще проник сюда под видом учителя по заданию казахской мафии, так что Илья нехотя согласился дойти до Миши вместо неё и попросил её поменьше трындеть с особенно талантливыми на придурь школьниками, или хотя бы не верить всему, что слышит.

Так вторник семнадцатого декабря ознаменовался ещё и полнейшим ахуем от нового открытия.

Илья поднялся в триста девятнадцатый сразу после шестого, заглянул, не стучась, и вместо усталого зануды встретился взглядами с сидящей на его стуле крошечной девчонкой в комбинезончике с ромашкой на кармашке и с двумя чуть разными по объёму хвостиками. Даже замер на мгновение. Девчонка посмотрела на него и улыбнулась во весь неполный ряд зубов, маша маленькой ручкой — пришлось помахать в ответ.

На мгновение Илья даже подумал, что ему по башке мячом прилетело, но потом услышал из глубины кабинета:

— Машунь, иди сюда, я тебе тут всё нашёл, — мишиным голосом.

Машуня подскочила, соскребла себя кое-как с — папиного? — стула на пол и досеменила до задней парты, на которой Миша разложил куцые фломастеры, какую-то раскраску и чай с печенюшками. Чтобы эту прелестную картину разглядеть, Илье пришлось до хруста вытянуть шею, но это явно того стоило: Миша стоял в очках, на плечо закинув детский рюкзачок, и так тепло улыбался Машуне, что трудно было узнать в нём того самого Шайдорова, что до усрачки пугал аспирантку Софочку.

А потом до Ильи дошло, что, кажется, он катил шары к женатому, и сердце ухнуло куда-то вниз. Взгляд метнулся на правую руку в поисках кольца, которое он так позорно проворонил, но там всё ещё было пусто — а ребёнок всё ещё обнимал мишины ноги.

Так.

— Пап, там дядя, — прошептала Машуня и указала крохотным пальчиком на дверь.

Миша кинул лишь взгляд, увидел Илью и на секунду оторопел, но быстро пришёл в себя. Поднял дочку — всё-таки реально дочку, откуда, Шайдоров что, реально в жизни с кем-то сексом успел плодотворно заняться? — за подмышки, усадил за парту и указал раскрашивать рыбок. Машуня поправила, что это Немо, а не рыбка, и Миша спорить не стал, только погладил её по голове, поцеловал в макушку и быстрым шагом подошёл к двери.

— Вам чего? — спросил, явно ожидая быстрого ответа и конца разговора.

— Твои делов натворили, меня отправили гонцом, потому что ты застращал нашу бедную Дзепку, — отчеканил Илья, а потом решил, что раз побыл честным он, можно и спросить в отместку. — А ты ребёнка где украл?

— В родильном отделении номер четыре, — закатил глаза Миша и распространяться больше не стал. — Чего они натворили? Натрий в туалет кинули?

— Контрошу списали. Всем классом. Ты бы их, ну, научил не палиться, за одиннадцать-то лет пора бы.

Цокнув языком, Миша устало поднял глаза к небу. Потом обернулся на дочку, явно высчитывая, хватит ли раскраски на то, чтоб он успел разобраться с новыми навалившимися делами, а дочка восприняла это, как сигнал, что надо что-то сказать, чуть подумала, и воскликнула:

— А нас сегодня пораньше отпустили! — довольная, как котяра. Илья невольно улыбнулся.

— У них сегодня пораньше сломалась канализация, — тихо поправил Миша себе под нос. — А мне, вот, разорвись на три части. Ещё и эти придурки. Что, реально всем классом?

— Ага.

— Даже Костылёва?

— Не поверишь.

— Отлично. Просто невероятно. Завтра опять объяснять её матери, с какого такого её дочери ставят двойки, — ругнулся Миша, а потом будто вспомнил, кто перед ним стоит, и заметно выпрямился, снимая очки. Илье даже стало на секунду грустно. Ему понравилось вести с Шайдоровым какое-то подобие адекватного разговора. — А вы-то тут причём?

— Говорю же, боится тебя Софка, попросила меня дойти. — Илья на Мишу не смотрел, потому что Машуня там за его спиной корчила ему смешные рожицы. — Дело выполнил, могу идти, товарищ занятой человек?

Илья никуда идти не хотел, Илье было классно наконец с Мишаней поговорить, на Мишаню, растрёпанного и в очках, глядеть, да и про дочку узнать хотелось, но он тут был явно третий лишний, а Мишане стоило бы за посылания к чёрту извиниться. Не то чтоб Илья обиделся, но просто для профилактики, а то негоже так с людьми общаться.

— Идите, Малинин, — вздохнул Миша и уже потянулся было закрыть дверь, как вдруг Илья под воздействием неведомой силы ввалился в кабинет, чуть ли не Шайдорову в руки.

Тот его за плечо остановил и хотел было возмутиться, но из-за илюхиной спины раздалось зычное:

— Михал Станиславыч, вы почему трубки не берёте? — пугающим баритоном пугающе активной Софы. Не той, что боялась. Той, что не боялась никого, в частности, пихать физруков в спину, потому что сама сдачи на сдачу даст.

— Самоделкина, ты чё дерёшься? — в шутку пожаловался Илья и встал на ноги поровнее. Софа его проигнорировала, как, собственно, всегда и делала. Илья предпочитал думать, что это они так дружили.

— У нас МО собирается, а вы тут прохлаждаетесь! — скрестила она руки на груди. — Вы что, забыли? Ну Шайдоров!

Миша разом побледнел и как-то совсем осунулся. Кажется, разрываться нужно было не на три, а на все семь частей, и Илье даже стало его жаль — он пролепетал что-то бессвязное, обернулся на не прекратившую улыбаться дочку и в отчаянии вообще опустил руки. Замер, как если б движок перегрелся.

Софа уже схватила его за запястье и потянула на себя, потому что прекрасно понимала, что с мужчинами слова давно работать перестали и надо брать всё в свои руки, в прямом смысле, такой уж у неё был жизненный принцип; а сам Миша на вид клал огромный болт и на методическое объединение, и на, вероятно, здоровый сон, и вообще не знал, чего ему делать. Софа попыталась решить за него:

— Да не волнуйтесь вы, с Машкой вот, Малинин посидит. Ему всё равно делать нечего, так хоть весь первый этаж не прокурит, — сказала с нажимом. 

Нет, и всё-таки, не дело это, так относиться к своим коллегам! И что, что репутация? Илье, вообще-то, что поделать было, вот, кроссвордики порешать вместо заполнения журналов, пока в четыре не начнётся тренировка флорбольного клуба, который его поднапрягли вести, и курил он не так уж много, пусть и в каморке — не при учениках же. Почти порядочный гражданин, получается.

Всё это Илья хотел ей высказать и, гордо задрав башку, уйти по-английски, но Миша смотрел на него с надеждой и всё тем же отчаянием, так, словно реально рассматривал в софином предложении выход и пытался себя убедить в правильности такого выхода, так что он закивал:

— Конечно, посижу. Иди, Мишань, не парься. Всё нормально будет. Всех рыбок раскрасим, все печенюшки прослежу, чтоб съела.

— Это Немо, это не рыбка! — воспротивилась Машка со своего места.

На лице Миши прямым текстом читалось, что это всё — последнее, чего он хотел бы в жизни, но, пожалуй, выхода получше у него и правда не было. Он попросил у Софы секундочку, выпутался из её цепких пальцев, подошёл к дочке и опять погладил по голове, тихо указав:

— Слушайся дядю Илью, хорошо? — дождался, пока та послушно кивнёт, оставил ещё один поцелуй ей на макушке, и вернулся к двери. — Я вас умоляю, не убейте её мне, пожалуйста.

И вот вроде звучало что-то похожее на шутку в его словах, но говорил он так серьёзно, что Илья не смог ответить с сарказмом. Сам кивнул, в такт его дочке, отсалютовал двумя пальцами и отрапортовал, что вернёт её в ценности и сохранности, довольной и отдохнувшей. Миша лишь вздохнул, покачал головой и позволил Самоделочке утащить себя на совещание.

Прочистив горло и поправив чуть помятую футболку, Илья запер дверь кабинета оставленным в скважине ключом, чтоб больше никто не потревожил, и сел рядом с Машкой на неудобный для его длинных ног стул. Как тут умещались старшеклассники выше него — тайна мироздания. Подумав-подумав, Илья решил, что не знает, как общаются с детсадовцами, так что он будет общаться, как со взрослым человеком.

— Привет, мелочь. Я Илья. Друг твоего папы, — помахал он рукой девочке, которая ткнулась лицом в раскраску и смущённо отказывалась смотреть на него так вблизи. — Какие красивые у тебя рыб… — осёкся, — Немо. Немо красивый.

Маша чуть неловко покивала и быстренько взглянула на него, но тут же обратно спрятала взгляд. Её крохотные пальчики сжимали фломастер целиком в кулачок, она аккуратно выводила линии по раскраске, чтобы не выйти за контур, и почему-то этот факт заставлял Илью таять, как пломбир под июльским солнцем. Что за драгоценное дитя.

— Да, — согласилась тихо Машка. — Это Немо, это его папа, — указала она пальчиком на двух рыб на страничке. — Мы смотрели в субботу. А ты смотрел?

— Про Немо? Смотрел. Хороший мультик, — тоже согласился Илья. Это что, получается, мало того, что у Шайдорова был ребёнок, ещё и вкус был хороший на мультики? Так нечестно. — Но мне больше про драконов нравится.

— Папа сказал, мне такое рано, там орут и убивают, — пожаловалась девочка.

— Какой строгий у тебя папа.

— Хороший! — поспорила Маша, надувшись. Илья поднял руки, сдаваясь.

— Хороший, хороший, — сказал он. Маша приняла его непрозвучавшие извинения и расслабилась, а потом даже молча протянула ему второй оранжевый фломастер и чуть подвинулась. Илья такими приглашениями разбрасываться не привык, поэтому повернулся поудобнее и принялся медленно закрашивать Марлину плавник. — А мама у папы есть? — спросил он, потом осёкся, что такое у детей не спрашивают так прямо. — То есть, мама тебе такое разрешает смотреть?

Машка от раскраски не отрывалась, красила, высунув свой крохотный язычок. В моменте Илья пожалел, что у него не было детей, а ещё порадовался, что Миша не совал дочери в руки айпад и был спокоен — дочурка выглядела не по возрасту усидчивой, и после пары лет с сумасшедшими первоклашками это был отличный контраст.

— Нет, не разрешает, — вздохнула Машка. — Мамин Мотя разрешает.

— Ух ты, — удивился Илья её открытости, а потом вспомнил, что человечку от силы лет пять, там ещё нет ни фильтра, ни понимания, что приводит взрослых людей в ступор. — Значит, папа с мамой вместе не живут?

— Неа. Мама говорит, это всё оттого, что у папы кризис рентации и в голове насрано, и любая самодостаточная женщина устанет жить в квантовой диспозиции сомнительной ценности, — абсолютно ровно своим детским голосом произнесла Маша.

Илья подавился чаем, который непредусмотрительно решил отхлебнуть. Надо будет следить за языком в присутствии младшеклассников, раз уж они так хорошо запоминают всё, что слышат.

Пиздец. Пришлось откашляться.

— Вы знаете, что такое рентация? — похлопала Машка ресничками. Илью больше впечатлило, что из всей не по возрасту выученной, как стишок Деду Морозу, маминой цитаты, которую та, видимо, повторяла не раз и не два, ребёнка смутило только это слово. Квантовая диспозиция, получается, пятилеткам уже знакома. Надо будет тоже запомнить.

— Рано тебе такое, Машенька, — просипел Илья и на всякий случай отставил чай подальше.

— Это из-за неё папа такой грустный?

— Типа того.

Маша нахмурила свои крохотные брови.

— Дурацкая рентация, — пробурчала. — Надеюсь, это не заразно.

— Не заразно, поверь мне. — Илья шумно выдохнул и попытался собраться с мыслями, вроде того, что делать с полученной информацией и как проживать свалившиеся открытия, но его затруднительный мыслительный процесс перебило шумное урчание в машином животике. — Ты проголодалась, чудешко?

— Сегодня был рис. Я не люблю рис. И он пах невкусно, — пожаловалась она, а Илья некстати вспомнил про сломавшуюся канализацию. Мамочки.

— Какой кошмар, — абсолютно искренне вздохнул он. Посмотрел на время, расценил, что рисование от голода не отвлекает, и предложил. — Так, давай сходим до столовой, там вроде точно не рис. Есть что-то, что папа не разрешает кушать?

— Есть! — улыбнулась Машка, а у Ильи сразу в башке заработал моторчик. — Оливки. Говорит, мне не понравится.

— И больше ничего? — уточнил он недоверчиво.

— Неа.

— Отлично, — кивнул сам себе Илья: получается, аллергий у ребёнка не было. Хорошие новости. Оливки в школьной столовке точно не подавали.

Оглядев небольшой беспорядок на парте перед ними, Илья решил, что они вряд ли вернутся сюда до того, как Миша доделает все свои дела, а, если что, можно и обратно будет всё разложить, так что он принялся складывать фломастеры в коробочку. Чай — ладно, Миша сам приберёт, а печенюхи Илья сложил тоже, под наблюдательным и оценивающим взглядом Машки, что пыталась понять смысл его действий.

Потом до Ильи дошло ещё кое что.

— У тебя есть телефон? — спросил он.

— Да! — Маша потянулась к рюкзачку, Илья помог ей его поднять и подождал, пока та выудит из бокового кармашка старенький кнопочный мобильник. — Вот!

— Какой аппарат, ничего себе, — улыбнулся Илья. — А могу я взять на секунду? Мне надо узнать номер твоего папы.

— Зачем?

— Сказать ему, куда мы пошли, чтоб не потерял.

— Зачем?

Удовлетворять потребность дитя в бесконечном философском знании Илья не собирался, поэтому просто поднял её со стула и опустил на пол.

— Надо, — отрезал и протянул руку. Машина маленькая ладошка помещалась, как влитая. — Пойдём.

Списав мишин мобильный себе в контакты, он вернул кнопочный кирпичик обратно в машкин рюкзачок. Пока спускались по лестнице, он, следя, чтоб девочка не навернулась со ступенек, свободной рукой нашёл мишин контакт в телеграме и набирал сообщение:

илюха @raspberryboi 

мы в столовой. если ты против сосисок в тесте у тебя есть десять минут чтобы меня остановить. время пошло 14:33

На аватарке у мишиного аккаунта, гордо и просто подписанного его полным именем, стояла такая же гордая и простая, серьёзная как на паспорт, фотография с какой-то из прошлогодних фотосессий на выпускной альбом. На бело-голубом фоне, по плечи, со сжатой полуулыбкой, в три четверти. Красивый всё равно. Илья чуть подзалип, но Машка потянула его за руку в направлении столовой так резво, что помогло отвлечься.

Ответ пришёл, когда он оплачивал у тёть Светы, главной по столовой, полный школьный обед из макарон с сыром и рассольника. Ещё сладкий чай за пять рублей, две штуки.

Михаил Шайдоров @mishaido94

Одну можно. 14:39

Только после обеда, и если она съест суп. 14:39

Спасибо. 14:41

Благодарность он отправил чуть погодя, будто вспомнил, когда уже убрал телефон, что, вообще-то, ему делают одолжение — фигня всё, Илья бы ещё сверху доплатил за возможность откормить такого прелестного ребёнка, — но всё равно это короткое “спасибо” ощущалось до безумия искренним. Он ведь писал из-под стола на каком-то там важном совещании, и всё равно ставил все знаки препинания по правилам русской грамматики. Удивительное чудовище.

илюха @raspberryboi 

обращайся 14:42

Илья купил две сосиски.

— Вторую дашь папе, договорились? — наказал он, отдавая обе Машке, что уже была устроена за учительским столом с салфеточкой под воротом и ложкой в руке. — Он тоже голодный, я уверен.

Машка понятливо кивнула и принялась кушать. Илья попивал свой чаёк и с самому себе не понятной улыбкой за тем зрелищем наблюдал, в абсолютном восторге от того, как Машка сама, стоило ему что-то спросить, убедительно его остановила со словами, мол, когда я ем, я глух и нем. Потрясающая, абсолютно потрясающая девочка, настолько, что стыдно стало за то, каким ребёнком сам был в детстве.

Пару раз Илья протёр салфеткой её заляпавшуюся щёку, но в основном — только смотрел. Как смешно она сжимала в кулачке ложку, большую не по размеру, и вымакивала остатки супа хлебушком, как внимательно распределяла натёртый сыр так, чтобы хватило на каждую макаронинку, и как сёрбала чай, не поднимая тяжёлую для неё кружку, а потом довольно выдохнула и повалилась на спинку стула, наевшись. Илье захотелось вдруг детей, но не просто, а вот чтоб такое же воспитанное чудо, которое будет его терроризировать своей серьёзностью и милотой. Желательно трёх.

Желательно от Миши, ломая биологию, но эта мысль уже совсем не шла ни в какие рамки.

Следующие полчаса Маша дербанила сосиску в тесте на маленькие кусочки, пока они разговаривали ни о чём и обо всём одновременно. Она рассказывала про свой садик, четвёртую группу Зайчики, несносного Колю, который не давал никому спать на тихом часу, и её лучшую подружку Вику, с которой они учились делать сальто.

— А вы умеете делать сальто? — спросила она.

Илья умел, что ей и сказал. Та сразу загорелась, как новогодняя ёлка, и принялась опять рассказывать, что несносный Коля говорил, будто тоже умеет, но на вид — просто кувыркался, и потом долго-долго просила Илью показать. Илья пообещал, что обязательно покажет, но не в столовой, и что научит — тоже. Да, даже Вику. После этого Машка отвлеклась от сальто и переключилась на подробный пересказ хитросплетений сюжета последней игры в кукол, которая продолжалась третью неделю, и Илья довольно быстро потерялся в дворцовых интригах, кто кого там похищал, пытал и выдавал замуж по расчёту, запомнил только, что главным злодеем был великан-плюшевый заяц Викариус, который умел дышать огнём и насылать заклятия, и бедный кен Филипп валялся там обращённый в камень, пока до него не доберётся Кристина и не расколдует. Что-то такое. 

На ветке про злую кристинину мачеху, что заперла её друзей, лишь бы те не нашли времяоборотный камень, их нашёл Миша. С одной стороны, Илья был рад, потому что голова пухла, а с другой — он очень хотел узнать, чем всё закончилось, но Машка вскочила со стула, прыгнула папе на руки и радостно выдала Илью с потрохами:

— А дядя Илья пообещал научить меня делать сальто!

Нет бы рассказать, как накормил, напоил, поразвлекал, да? Вот вам и дети.

Миша посмотрел на него без особой радости, так что Илья жестами попытался объяснить, что иначе бы его мегера-дочка не отстала, и Миша вроде даже понял. Перехватил Машку в руках поудобнее, подошёл к столу и посмотрел сверху вниз на сидящего ещё Малинина, что подниматься не торопился.

— Спасибо, — сказал он как-то смущённо. — Что посидели с ней.

— Не за что. Вроде целая, дома только комплектацию не забудь проверить, — хмыкнул Илья. — Вдруг я у неё почки украл.

В ответ Миша закатил глаза, но от Ильи не скрылась улыбка, которую тот изо всех сил попытался сдержать. Выглядел Миша не то что усталым — заёбанным в край, так что Илья протянул ему машин рюкзачок, встал, отряхнулся и спросил:

— Чего там твои деби… дураки?

— Объяснительные пишут, — вздохнул Шайдоров и глянул на время.

Илья вздохнул. И ладно. У него до своей тренировки было ещё уйма времени, которое как-то надо было убить.

— Иди домой, — сказал он. Миша хотел было устало воспротивиться, но Илья не дал. — Соберу я у них бумажки твои. Нагоняй тоже дам, если надо. Иди.

С полминуты Миша стоял молча в явном конфликте с самим собой, но если на одной чаше весов была карьера, а точнее, призвание преподавателя, к которому он как-то чересчур ревностно относился, и нежелание принимать помощь, тем более, что от Малинина — на второй дрыгала ногами прекрасная Машка, и как будто что там было выбирать. Довольно быстро Миша всё-таки сдался.

— Спасибо, — прошептал, перехватил рюкзачок и выдохнул. — Вы… правда, спасибо.

И ушёл, оставив Илью раздумывать, что он изначально хотел сказать.

Илья только смотрел ему вслед, как влюблённая нищенка, и где-то внизу живота разливалось тепло: Маша тыкнула папе в щёку, а тот так светло смеялся ей в ответ. Хотелось орать и плакать, а ещё — улыбаться. И слать нахер данное себе в восемнадцать обещание не влюбляться в людей, потому что был тупой и мелкий, не понимал, какие на свете люди бывают.

Впрочем, чему удивляться — вряд ли есть на свете больше одного человека, как Миша Шайдоров.

***

Новый год Илья, как и несколько прошлых лет, отмечал один.

Родители с сестрой взяли привычку кататься по заграницам, а он до тридцатого работал, потому с ними не ездил, и в основном проводил тридцать первое декабря в рандомном баре, с кучей незнакомых людей, таких же одиноких как он. Раньше — уезжал с кем-то домой или ограничивался быстрым перепихоном в туалетной кабинке, а в тот день настроения блядовать не было никакого. И вообще — настроения никакого не было.

Он вливал в себя коктейль за коктейлем, пытался танцевать, но музыка нравилась ему ещё меньше идеи кого-то подцепить, и думал только о нём. О нём и о нём. Как в той сраной песне, кажется, Дубцовой или ещё какой фабрикантки. Не один, получается, отмечал, а в компании нескончаемых мыслей об одном единственном и неповторимом человеке, взявшем за привычку даже отвечать в чате иногда.

Миша блядский Шайдоров сводил его с ума и тому, судя по всему, радовался. 

Около десяти вечера терпеть стало невыносимо — Илья открыл чат и послал ему невразумительный кружочек, на девяносто процентов состоящий из долбящей музыки, лазерных лучей и пьяных тел на фоне, и вряд ли там было слышно пьяный голос, который предавал Илью, рассказывая, как всё тут тухло и как Мише пошёл бы ночной клуб. Заблокировал потом телефон, не надеясь увидеть ответа числа до второго, и пошёл было заказывать, кажется, седьмой коктейль за ночь, но мобильник в руке вдруг пиликнул. Илья быстро открыл телеграм снова.

Ответным сообщением Миша прислал ему фотографию горочки мандариновых очистков и пустой бутылки вина. На фоне — Ирония Судьбы на телевизоре, ещё видно краешек тазика с оливье, и больше ничего. Грустная, однако, картина.

илюха @raspberryboi

а ты чего не с семьёй? 22:12

машка что ли одна празднует???? 22:12

Михаил Шайдоров @mishaido94

Машка — с семьёй. А меня там, оказалось, не особо ждали. 22:13

Илья даже через расплывающиеся буквы сообщения ощутил нестерпимую горечь Миши, поэтому не сомневался, когда в следующую секунду, через тела пробираясь к выходу, где потише, открыл контакт и нажал на кнопку звонка. Миша ответил ему через два гудка.

— Илья Романович, вы не обязаны меня развлекать, — прозвучало вместо “алло”. Миша звучал чуть пьяным, голос был пониже обычного, и Илью повело, больше, чем от последнего Лонг Айленда. — Вам там, я вижу, весело.

— Завали ебальник, Мишань, если будешь нести хуйню, — ответил Илья и привалился к стенке под лестницей. Опешивший Миша реально ничего не сказал. — Так-то лучше. Я не развлекать звоню, а, как нормальный человек, узнать, как твои дела в столь светлый праздник.

— А то вы не поняли.

— Понял. И хочу, как нормальный человек, чтоб были получше. Ну, дела твои.

Миша шумно втянул воздух сквозь зубы и очевидно попытался бороться с алкоголем, развязавшим язык. Не вышло, потому что следующим, что он сказал, было тихое:

— Я просто хотел, чтоб всё было, как раньше.

Как раньше — это когда он ещё был женат? Или когда его пускали праздновать Новый год с дочерью? Или когда в жизни не было назойливого физрука, давно обозначившего свои планы на тебя с твоим ярко выраженным кризисом ориентации?

Илье его было искренне жаль.

— А она тебя выгнала? — тихо спросил он.

Мишу прорвало: он сбивчиво, теряясь в деталях, пересказал, как они с женой поссорились два часа назад, по полной херне, а ведь всё, вроде, нормально было, и как Матвей вежливо попросил его оставить их, чтобы не портить дочери праздник, а прозвучало, будто насовсем, и Миша больше не знал, где у него вообще в жизни место, но завтра он позвонит ей, чтоб помириться, а сейчас пьёт, как последний идиот, ведь всё просрал. Илья его молча слушал, всё больше понимая, во что вляпался.

Вместо занудного, высокомерного, патологически правильного казахстанца ему подсунули переломанного чужими и собственными на них взрощенными ожиданиями пацана, решившего, что взрослость — решение всех проблем, ведь взрослые всё всегда знают. Надо жениться и завести ребёнка, плевать, что в двадцать лет, ведь взрослые так делают, и раз ты взрослый — то тоже надо, в голове на место всё встанет, настойчивые мысли отойдут на второй план и всё устаканится; а потом, оказывается, что просто отложил неизбежное. И если он так сказал — я взрослый, я отличный любящий муж, я уважаемый преподаватель, — то так и есть на самом деле, а если нет, то однажды будет, ведь мантры и манифестация отчего-то работают.

Илья, подходивший к жизни с позиции, что он — мелкий невдуплёныш и живёт первый раз, такое было не понять, но зато понятными становились бесконечные серьёзные галстуки.

А тут ещё он. В и без того запутанную тяжёлую судьбу со свалившимся на голову разводом, съёмом нового отдельного жилья и воспитанием дочери в одиночку половину жизни, а другую половину — бесконечной по ней тоской, взял и ввалился, красочный и живой, привнося в подобие баланса хаос неожиданных о себе открытий, а может, и не открытий, но старые раны и сомнения, которые хотелось забыть, всколыхнул точно. Пожалуй, Илья появился в его жизни совсем невовремя, но самому Илье казалось, что в самый нужный момент.

— Приезжай, — предложил он тоном, не терпящим отказов. Потому что ведь кто ещё бы Мише предложил забыть на несколько часов обо всём и просто потанцевать, да? Когда он последний раз вообще просто забывался и танцевал?

— Я не…

— Что ты не можешь? — перебил Илья, не дослушав, потому что знал, что он скажет. — Дела какие-то важные у тебя есть, что ли?

Наверное, дело было в вине (красном полусухом и перед самим собой) — ведь Миша, рассудив, что дел не было, жена мириться не позвонит в ближайшие сутки, а бухать одному — совсем клиника, согласился.

Этот невыносимый человек даже в ночной клуб припёрся в галстуке.

Подъехал на такси через полчаса, Илья встретил у входа, проигнорировав порыв обнять или, хуже, поцеловать в щёку. На голове привычный бардак, рубашка в ультрафиолете светилась синим, и ему, как Илья и предполагал, безумно шла атмосфера разноцветных огней. 

Они пытались делать вид, что пить разбавленные коктейли и пошатываться на танцполе — их развлечение, целый час. На какие-то пятнадцать минут Миша даже расслабился, а потом Илье пришла в голову отличная идея показать на подкатившего к сидящей у бара даме мужика и спиздануть:

— Вон, гляди. Хочешь, так же сделай. Это могу быть даже не я, — и он говорил это скорее в шутку, но Миша всё равно напрягся обратно. Кивнул, отвернулся и ничего не ответил.

Он потом стоял у стеночки и потягивал какое-то кислое крепкое пойло, ведь такое пьют взрослые мужчины, пока Илья реализовывал свою вторую отличную идею, не считав никаких подтекстов: может, Миша просто не знал, как это делается, значит, надо ему показать. Илья развязно, чуть развязнее, чем хотел бы, но меньше, чем в старые былые, танцевал, пока к нему не пристроился высоченный парень шире него самого. Сказал ему что-то, склонившись к уху, Илья прослушал, что, но всё равно развернулся, подцепил пальцем его широкую цепочку и улыбнулся во все тридцать два, той улыбкой, которой, он знал, никто не мог противостоять.

А затем он зачем-то обернулся на Мишу, будто пытаясь тем сказать: смотри, как надо. Видишь? Всё просто. Расслабься и танцуй. А Миша сверлил его резко потемневшим взглядом и мастер-класса явно не оценил.

Илья отвернулся было обратно к парню, чтобы сказать, мол, прости, родной, не для тебя моя роза цвела, но раньше, чем он сформулировал остроумный отшив, его за руку выдернул с танцпола сам Миша. Чудеса спортивной сноровки — единственное, почему Илья не залил своим коктейлем и себя, и людей вокруг.

— Если честно, — перекрикивая музыку, говорил Миша, тоже склонившись к его уху. Дыхание на коже ощущалось, как электричество, — я приехал сюда вас забрать. Вы очень пьяны, Илья Романович.

— Хочешь пригласить меня домой — так и скажи, — фыркнул Илья шутливо, зная, что Шайдоров бы до такого не додумался. — Не надо выдумывать.

Залпом допив коктейль, Миша сморщился, а потом вдруг серьёзно и без капли иронии выдал:

— Хочу. — У Ильи аж челюсть отвисла. — Но только потому, что не доверяю вашей способности доехать до своего. Забредёте ещё куда, а наутро — алкогольное отравление.

— Или букет венерических, — отрешённо съязвил Илья, потому что отреагировать иначе не дал замедленный алкоголем и прямолинейностью столь же пьяного Миши мозг.

— Или букет венерических, — подтвердил тот и потянул Илью на выход за руку, которую, оказывается, так и не отпустил. — Такси я вызвал. Пойдёмте.

На заднем сиденье было тесно и слишком, непозволительно просто, близко к Мише. Илья пытался смотреть в окно на полупустые улицы, на водителя, на экран с названиями играющих песен — но не на Мишу, потому что сошёл бы с ума. Миша тихонько под нос себе пытался объяснить всю схему того, как в его съёмной однушке им вдвоём получится расположится, кажется, собираясь съезжать на диван.

Илья предпочёл бы уснуть с ним на его кровати. Желательно, после долгого секса.

У круглосуточной наливайки Илья попросил остановиться на две минуты. Там взял вина подороже, какой-то торт, рядом в маркете — салат на развес и, внезапно там оказавшиеся, классные какие-то раскраски и к ним дорогущие маркеры, которые он в рилсах видел. Для Машки. Бегом вернулся обратно в такси, на молчаливый мишин вопрос просто показал бутылку, так дальше и поехали. Пришлось потом таксисту на чай давать.

У подъезда самого обычного дома в самом обычном спальном районе Илья замешкался.

— Одну сигарету, — попросил он. Миша, чуть озябший в пальто не по погоде, ждать не стал — протянул ключи и просто сказал:

— Семьдесят шестая. Пятый этаж, — и ушёл, а Илья так и остался стоять с мыслью, зачем Миша носит с собой запасной комплект. Ладно. Может, в кармане лежали.

В семьдесят шестую Илья поднялся уже через пять минут.

Снежный воздух остался заперт за входной дверью, стрелка близилась к полуночи, а Илья был навеселе под алкоголем и никотином после быстрой сигаретки у подъезда. Он вешал пальто на крючок в прихожей, когда Миша выполз из ванной, где, наверное, мыл руки первым делом с улицы, всего-то в метре дальше по коридору. Взгляды встретились. Шум улицы растворился в гуле крови в ушах. Что-то у Ильи в голове щёлкнуло, просто и легко, пока он там стоял, с одним наполовину снятым ботинком, смотрел на Мишу и имел честь наблюдать в прямом эфире, как его глаза темнели, наливаясь чем-то неоспоримым.

Он выдохнул, доснял ботинок носком второй ноги и бесцеремонно толкнул Мишу обратно в тёмную ванную непреклонной рукой о грудь.

— Вы слишком много выпили, — прошептал Миша, не сопротивляясь ни капли.

— Ты тоже, — парировал Илья и подлетел на десяток этажей на чувстве того, как под его рукой Миша покорно сделал шаг назад.

— Что вы делаете, Малинин?

— Ничего. Совсем ничего.

Дверь ванной комнаты закрылась за ними. Илья притянул его к себе ближе за первое, что попалось под руку.

— Вы лапаете меня за задницу, — пробормотал Миша в темноту комнаты. Он даже не пошатнулся.

— Завуч по воспитательной работе, вероятно, ещё не спит. Доложи на меня, если хочешь, — усмехнулся Илья и подтолкнул Мишу снова.

Миша понял его правильно — приземлился на край ванны и, насколько видели попривыкшие к темноте глаза, крепко схватился за него обеими руками. И ждал. Блять, он ждал, что Илья что-то сделает.

Илья и сделал.

Он опустился на колени, и даже боль упирающихся в плитку косточек не отрезвила, провёл ладонями вниз по мишиным плечам и целиком уничтожил личное его пространство, вторгнувшись всем собой, когда прижался торсом к его груди. Затем, он поднял одну руку к мишиному лицу и взялся так аккуратно, как о самую хрупкую и нежную вещь, что ему довелось бы трогать, провёл большим пальцем по надтреснутой нижней губе, по родинке на щеке, по едва-едва заметной линии щетины, так, будто касался бога, и приподнялся.

— Не смейте, — Миша вдруг резко вздрогнул и положил ладонь поверх его приоткрытого рта. — Не надо.

— Блять, ты настолько праведный? — простонал Илья ему в кожу. Миша оторвал руку от его лица так, словно голос Ильи прожёг на нём след.

— Пожалуйста, не надо меня целовать, — взмолился он.

И это прозвучало так болезненно, что Илья не нашёл в себе сил спорить.

Чего Миша так боялся — что внезапно окажется важным? Реальным? Если вкусить чужие губы, как запретный плод, то назад дороги не будет? Илье не хватало сноровки разобраться в путаных моральных ориентирах этого совершенно невозможного человека, но хватало совести послушать.

— Как хочешь. Можно сделать что-то с твоим стояком, хотя бы? — спросил он вместо этого, как если бы и думал только о том. О мишином возбуждении, врезающемся ему в плоть, таком очевидном, что очертить можно, таком непозволительно правильном, ломающим самому Мише все его дешёвые принципы.

Шумно втянув немного воздуха в лёгкие, Миша тряхнул головой — не помогло — и выдохнул вместе с тихим словом, столь тихим, что Илья бы пропустил, если бы всё его существование не было сосредоточено на Мише:

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил за ним Илья и расстегнул его ремень.

Его пьяному телу потребовалось пятнадцать секунд, чтобы расстегнуть ещё и мишины брюки. Миша тяжело дышал над его ухом, хороший, нетерпеливый, и сжимал его плечо для баланса. Они оба не говорили ни слова, лишь бы не спугнуть момент. Илья, наконец, спустил собачку на молнии и тут же сунул руку под бельё — оказался встречен неоспоримым тихим всхлипом, а затем его мозг, наконец, догнал.

Мишин член был у него в руке. Ёбаный в рот. Миша тихонько скулил ему в ухо, и его член был у Ильи в руке.

Илья наскоро облизал пересохшие губы и прошептал:

— Нормально?

— Да. Чёрт возьми. Да, хорошо. — Миша зажмурился, как будто вокруг и так не стояла непроглядная темнота. Илье так нравилось смотреть на его сморщенное лицо, на гримасу чистейшего упоения, которую он пытался, но так и не сумел скрыть.

У Ильи не было ни малейшей идеи, что его таким сделало, какой редкий сорт детской травмы или плохой опыт в прошлом, вряд ли ведь просто неудачный брак, но это и не было так важно. Он просто хотел этого, хотел этого мужчину, поломанного и неидеального, таким пьяным, каким он был, хотел показать, как это — когда о тебе заботятся и когда пытаются сделать хорошо, и как хорошо ему может сделать другой мужчина, и как правильно было всё то, что они делали, желали и испытывали.

Им даже не понадобилась бы смазка — Миша уже был весь влажный, и Илью, кажется, неприлично сильно заводил тот факт.

Он двинул рукой, один раз, два, всё ещё внутри мишиного белья, а в ответ прозвучал задушенный стон, тот звук, который Илья в жизни не слышал и который вряд ли смог бы однажды забыть. Слегка высоковатый для такого взрослого уважаемого мужчины с такой идеальной, блять, репутацией, в нём — слишком много нужды, слишком много желания.

— Ты громкий, — усмехнулся Илья и провёл рукой снова. Миша опять простонал в пространство воздуха между их губ.

— Это была ваша дурацкая идея… — начал было, будто задетый той фразой, но не сумел договорить.

У Ильи проскочила мысль заткнуть его нахер его же галстуком, чтобы не нёс свою высокоморальную чушь, но так хотелось его слышать. Его эти зажатые, рваные всхлипы, которых он сам боялся, но не мог сдержать. Его низкий хриплый голос, его задушенное дыхание.

Следующая мысль понравилась Илье куда больше. Миша всё жмурился, будто боялся посмотреть и увидеть что-то, чего видеть бы больше никогда не захотел прекращать, а может, и вовсе просто не захотел; Илья медленно, не переставая двигать правой, левой рукой развязал его галстук, вытянул из-под воротника и приложил ему к глазам.

— Поможет? — спросил. — Хочешь так?

Вместо ответа Миша жалобно всхлипнул и едва-едва кивнул.

— Не хочет он на меня смотреть. Надо же. — На минутку отпустив его, Илья завязал ему глаза, а потом, раз уж освободил руки — рывком стянул с него брюки вместе с бельём. — Не хочешь видеть, что это я? Сраный физрук, сволочь и мразь, мои брендовые шмотки и что ещё там тебе не нравится, — процедил он, возвращая руку Мише на член и с силой сжимая, вверх-вниз, ещё раз, ещё и ещё. Миша застонал совсем громко. — А от акцента всё равно никуда не денешься. Это я, блять. Илья Малинин. Делаю тебе хорошо. Но мы это признавать не хотим, так?

Всем телом вздрогнув, Миша впился сильнее в край ванны — боялся, что руки подведут, что схватится сильно, что отпускать не захочет. А ноги всё равно невольно разъехались шире, а рот всё равно открывался с вымученными стонами, и выглядел он безвозвратно и полностью порушенным, заполняя своим горячим дыханием и теми хриплыми стонами всё пространство маленькой ванной. Илья наслаждался каждым из них, каждым крошечным скулежом, что приносило каждое движение руки, каждым поделенным на двоих вдохом, в которых всё больше было углекислого газа. Второй рукой он вновь схватился за его лицо, трогая, пробуя на ощупь, как плацебо, ведь лица были так близко, а Илья — не целовал, как его попросили. Дышал в рот — и не целовал. Только вдыхал его стоны.

И двигал рукой, резко, целенаправленно, доводя до края с полным осознанием, что сам сходил с ума и что навеки сам будет поломан этим моментом, до конца своей никчёмной жизни, потому что ничего и никогда не сравнится со вкусом мишиных губ, которые он так и не смог поцеловать.

Они были пьяны, но, может, не только алкоголем — пьяны друг другом, бессмысленной враждой, напряжением и оскорблениями, и в том пьянстве они рухнули в пропасть, зная, что завтра, когда новое солнце взойдёт с новым годом, они останутся наедине с собой, виновные в этом грехе нужды друг в друге, с яркими воспоминаниями и невыносимым желанием большего.

Илья знал, когда заходил в эту ванную, что он что-то поломает, что ничего прежним не будет, ничего из этой бессмысленной ходьбы на цыпочках вокруг друг друга, что маятник качнётся к одному из исходов, но он уже не мог отложить этот риск просто потому, что хотя бы раз в жизни мечтал что-то подобное испытать. Ему до смерти хватит, правда. Илья также знал, что покинет эту ванную первым, оставит Мишу собирать осколки мыслей, чувства и одежду по плитке, и не будет иметь понятия, к чему тот наутро придёт. Но Илье было нужно. Это — нужно. Илья попросту не мог вынести одного больше дня ожидая, думая, надеясь на один из двух тех исходов. Илья нуждался в резолюции, хотя бы такой одной в этот Новый год.

Миша кончил ему в руку со звуками первых фейерверков.

***

Проснулся Михаил с переломанной болью шеей ото сна на неразложенном диване, опухшим от слёз лицом и звенящим звуком в башке, только с третьего раза интерпретированном, как звонок в дверь.

Точно. Он же вчера со злости забрал у Даны вторые ключи.

Михаил тяжело поднялся на ноги и заставил мозг не вспоминать, что он делал после. Не вышло, потому что из комнаты хриплым голосом донеслось:

— Кого там, блять, нелёгкая принесла? — а, оглянувшись, Михаил увидел то, чего бы никогда не сумел забыть.

Илья Романович, раздевшийся когда-то вчера ночью до белья, беззаботно потягивался в его кровати, в ногах — спутанное покрывало, и накатило вдруг тошнотой со вкусом недоеденного оливье воспоминание, как Михаил вчера едва пришёл в себя в тёмной ванной, оставшись один, как надеялся, что Илья Романович уйдёт нахер из дома, из города уедет, лучше — из страны, как он медленно стянул с глаз собственный галстук трясущимися побледневшими руками и позорно разревелся, а в душе разливалась болезненная пустота.

Об этом нельзя было думать. Михаил Шайдоров был адекватный, собранный человек, и не было у него ничего вчера, ни с кем и никак, и не плакал он, и галстук не выбросил. Так что он и не стал думать, отвернулся и попытался забыть, кто лежал у него в квартире, подошёл к двери и притворился, что всё нормально. В сторону ванной он не посмотрел.

Обычная ванная. Ничего странного с ней не было. Ничего не случилось.

— Привет, — отрезала стоящая за входной дверью Дана. Стоящая рядом с ней Машка бросилась обнимать папу за ноги.

Ничего не произошло. Он всё ещё хороший отец, он не ходит по клубам, он не спит с кем попало, он любит свою жену, пусть бывшую, и обязательно исправится, он вернёт всё назад, он нормальный и адекватный, всё хорошо.

— Привет, зайка, — Михаил опустился на корточки, подхватил дочку под её крохотные ручки и с усилием поднялся. Тело воспротивилось, но он был в порядке, или делал вид, что в порядке; судя по лицу Даны — неубедительно.

— Я подумала, — сказала та тихо, — что ты тоже захочешь с ней отметить. Я заберу её завтра. Хорошо?

— Оставайся, — голосом Михаила предложило отчаянное желание притвориться, что всё в порядке, всё хорошо, всё ещё можно исправить.

Они раньше тоже ссорились, это ничего страшного. Вчерашний всепоглощающий страх, что его лишат возможности видеться с дочерью не оправдался — Дана всё ещё была хорошей женщиной, и можно было выдыхать, Шайдоров, выдыхай, всё нормально; ком стоял в горле и всё больше хотелось опять заплакать.

— Миш, — вздохнула она и только хотела придумать оправдание, чтобы уйти, когда вдруг посмотрела Михаилу за спину. Лицо её разом упало. — Машунь, пойди, поиграй на кухне, — сказала Дана, с силой заставив его опустить дочь на пол, протянула рюкзачок и закрыла за Машкой дверь. Потом кинула взгляд на растерянного, подтянувшего покрывало к обнажённой груди Илью Романовича, с силой выдохнула воздух через нос и вытянула Михаила из крошечной квартиры в предбанник. Чтоб, видимо не подслушивал. — Шайдоров, это кто?

У Михаила не было настроения опять ссориться.

— Коллега, — только и отрапортовал он, ровно, устало, и виски сжались болью.

— Давно у тебя в кровати спят голые коллеги?

— Я не знал, что он голый, — честно ответил он. — Должно быть, ему стало жарко.

В голове это звучало логично. Всяко лучше, чем те картинки, что ему нарисовало сознание, которые, впрочем, тоже были достаточно логичны с точки зрения того, чем занимаются люди после дрочки другому в душной ванной комнате.

Но об этом нельзя было думать. Михаил и не думал.

— Ты себя слышишь вообще? — оторопела Дана, но её неправедный гнев Шайдорову радости не приносил. Раздражение только усиливалось бесконечно жутким похмельем.

— А ты себя? — вспылил он в ответ, но старался всё ещё звучать спокойно. — В чём ты меня обвиняешь? То я себе не признаюсь в чём-то, что ты себе придумала, то теперь тебя это смущает.

— Миш. Просто подумай, — чуть успокоилась она, явно вняв претензии, ведь и правда, чего это она раскритиковалась тут. Сама же подала на развод со словами, дескать, ты меня никогда не полюбишь, Мишенька, потому что не умеешь. Она имела в виду женщин. Михаил услышал, будто в принципе. — Ты привёл какого-то мужика в дом, куда приводишь свою дочь.

Михаил до смерти устал об этом спорить, поэтому позволил себе дерзость:

— Ты тоже.

И ведь не был он до конца неправ. Ему до лампочки было, что так смущало бывшую жену, собственная нетерпимость, обида или простое человеческое лицемерие, а может, она действительно всего лишь любила свою дочь и, в отличие от самого Михаила, ещё имела силы не впускать в её жизнь мимолётные интрижки с так и не выросшими детьми в обличии выёбистых физруков — Шайдоров не знал. Знать не хотел. Хотел только, почему-то, курить, хоть сроду тем и не занимался, перешагнув подростковый бунт сразу в стадию, где, поумнев, бросают.

— Иди ты к чёрту, — цокнула языком Дана, не ожидавшая, что ей, благородно приведшей бывшему мужу ребёнка на повидаться, начнут хамить.

— Окей. Схожу. Что передать?

Михаил смертельно устал вообще по жизни. А ведь на дворе были зимние каникулы. Оставалось только вздёрнуться на шнуре от компьютера, получается, лишь бы не маневрировать между Даной перед собой и дочерью, оставшейся там в квартире с дядей Ильёй, что позволял себе невиданную дерзость занимать пространство в михаиловой голове без арендной платы. А Дана, даже отплатив годами жизни, туда пробраться не смогла. Паршиво.

— Да что с тобой такое? — удивилась она.

— Похмелье. А ещё я устал быть вечно у тебя виноватым, — Михаил прислонился виском к прохладной железной двери. — Разводятся двое, Дан, не я один.

— Ничего себе. Шайдоров, ты реально наконец повзрослел?

— Господи…

— А я думала, до конца жизни из себя мученика строить будешь, — она звучала так, будто опустившиеся шайдоровские руки её исключительно радовали. Михаил перестал понимать людей. — Это у тебя серьёзно, что ли, получается?

— Что? — переспросил, не до конца уловив суть вопроса.

— С ним.

Да чёрт возьми!

— Я не гей, Дан, — Михаил сжал переносицу в пальцах. Слова ощущались на языке, как горький яд.

— А, нет, — вздохнула она. — Не повзрослел.

— Прекращай.

А она взяла и прекратила. Настаивать, звать его по фамилии, которую, вообще-то, сама шесть лет назад взяла, а теперь выплёвывала, как оскорбление, даже хмуриться — всё прекратила. Посмотрела только на него как-то грустно, один-в-один как на выходе из суда, где она по документам Шайдоровой быть перестала, и положила свою руку с аккуратным маникюром ему на плечо.

— Просто пойми, что я не со зла тебе это говорю, хорошо? — ласково, неправдоподобно аккуратно прошептала она. — Не надо портить себе жизнь попытками доказать мне, что я во всём неправа.

Михаилу бы её послушать, а он только кивнул и, не прощаясь, ушёл обратно в квартиру. Там его ждала дочь и, наверное, тяжёлый разговор, который он отчаянно не хотел вести.

Так что и не стал.

Он прошёл на кухню, где нашёл вчерашнюю посуду помытой, невесть откуда взявшуюся кашу остывающей, а Илью Романовича одетым, занятым сворачиванием пластилиновой колбаски в подобие собачки, пока рядом Маша лепила кривоватому человечку шляпу. Тошноту пришлось списать на похмелье, пока Михаил аккуратно наклонялся к дочери, игнорируя запах вчерашнего парфюма и пота, идущий от Малинина, одевшегося в то же самое, и шептал, что украдёт её нового друга ненадолго.

Затем он вывел Илью Романовича в прихожую, протянул ему его же пальто и проглотил с сотню вопросов, объяснений и проклятий.

— Уходите, — попросил тихо, почти умоляя.

— Помирились, что ли? — горестно усмехнулся тот. Хотелось его ударить, а лучше — обнять и попросить никогда не уходить.

— Уходите, Илья Романович. Пожалуйста.

Первое января плохо подходило для оправданий и серьёзных разговоров, так что Малинин сухо ему кивнул, обулся и, наскоро, чтобы не успел отвернуться, мазнув губами по его щеке, вышел за дверь. Михаил потом с минуту молча смотрел на оставленные тут же на тумбочке ключи.

Нельзя было ни о чём думать. Нельзя. Нельзя.

— Пап, смотри! — нашла его там же в коридоре дочка, протягивая какой-то пакет.

— Да, солнышко? — устало и криво улыбнулся он, надевая привычную маску доброго и уравновешенного отца. Присел на корточки. Маша сунула ему этот пакет в лицо.

— Твоя Илья мне раскраски подарил. Смотри, сколько цветов!

Весь следующий вечер Михаил просидел на ковре рядом с дочкой, наблюдая, лишь бы ни один из полусотни выглядевших дорогими маркеров не закатился куда-то под диван, и не мог поверить, что его Илья Малинин принёс подарок его дочери, а он даже и не заметил.

Чего ещё он в жизни, блять, не заметил?

***

За окном суровая петербургская ночь зажигалась желтоватыми точками фонарей. Точки мелькали перед уставшими глазами, точки смешивали буквы в тетрадях до сплошной нечитаемости, точки отражались в стёклах казённой мебели. Так стало тихо, что казалось, будто единственный человек, оставшийся не то, что в этой школе, но во всём городе, в целой Вселенной, — это несчастный Шайдоров и его тридцать домашних заданий по Октябрьской революции, в пятнадцати из которых почему-то была описана Февральская, ещё и неразборчиво.

Ему стоило думать об этом раньше, в момент, когда он вообще решил, что по истории нужны домашние задания, но сделанного не воротишь, а до следующего урока оставалось всего два дня, и его скоро грозило вырвать. От Ленина, от Троцкого, от поганого крейсера; Шайдоров устало отложил красную ручку, протёр высохшие глаза и взглянул на нижний правый угол неприлично яркого монитора. Почти семь вечера. Такими темпами его не то, что на больничный отправят — в могилу положат. И Маша обидится.

Машу всё-таки стоило бы забрать. Успеть до закрытия детского сада нужно было за резко ставший минутой час, и за столь позднюю встречу точно пришлось бы заехать по дороге в Макдональдс. Искупать грехи тяжкой работы перед дочерью игрушками и наггетсами с сырным соусом Шайдоров привык, но эта привычка нравилась ему ещё меньше, чем редкие стопки коньяка, когда нервов не хватало.

Уволиться бы. Уволиться — и с концами. И никаких стопок тетрадей, никаких вызовов на ковёр, целые дни с дочерью; и никакого Малинина, боже, никакого Ильи Малинина.

Михаил зажмурился и чересчур сильно нажал на кнопку выключения блока питания. К горлу подкатило болезненное, яркое, как фейерверк, с привкусом майонеза, докторской колбасы и зелёного горошка «мне нужно больше». Не хотелось — просто иначе не моглось.

Он встретил Новый год в компании мыслей об Илье Романовиче, о том, как красиво он спал на его простынях, как отчаянно цеплялся губами за воздух возле его губ, как безбожно правильно ощущалась его ладонь, обёрнутая вокруг предательски вставшего, с потрохами выдающего всего Шайдорова члена, как давно он не кончал так быстро, сильно и нужно. Если следующий год ему предстояло провести так же, Михаил был готов вздёрнуться уже к концу января.

Сожаление отдавало назло частыми эротическими снами и отчаянной дрочкой в душе по утрам, настолько рьяной, что уже кафель пропах его возбуждением; Шайдоров не был уверен, что вовсе жалел.

Он встал, механически задвинул стул, опустил тетрадь на верх стопки проверенных, спрятал подрагивающие от усталости — и переломанные от нужды придушить Малинина — руки в рукава шерстяного пальто, повязал шарф и выдохнул. С портрета на противоположной стене Наполеон таращился на него, будто знал, что зимой битвы не выигрывают, и некто Михаил Шайдоров тоже шёл семимильными шагами к трагическому проигрышу. Да к чёрту.

Лестница в три этажа и шесть пролётов вдруг показалась неоправданно длинной, словно он, дурак такой, решил пешком обойти небоскрёб. Мокрые после потугов уборщицы Ани придать этому месту хоть сколько-нибудь блаженный вид ступеньки выскальзывали из-под ног, и Шайдоров спускался, как распоследний калека, схватившись за перила и глядя на мыски слишком холодных для зимы туфель.

— До свидания, — кинул он небрежно охраннику ещё с другого конца вестибюля, словно пытаясь показать, что обсуждать с ним ничего не намерен, ни его каникулы в Ростове, ни матч Зенита, ни своё позднее присутствие в школьных казематах.

— Покеда, Славыч, — охранник Жека считал всё правильно, но по его лицу так было очевидно, что он хотел поразвесить языками хоть с кем-нибудь перед долгой ночной сменой. — Машке привет!

До приторного выверенная неискренняя улыбка, которой Шайдоров из последних сил попытался поддержать свой образ великолепного невозмутимого ананкаста, вышла похожей на предсмертный клич умирающей собаки. Михаил выглядел жалко. Чувствовал себя точно так же.

Точки встретили его секундной слепотой. Гудел испачканный в слякоть асфальт. От улицы веяло промозглостью, и этот мраморно-гранитный петербургский холод хрустел на зубах безучастным опустошением. Хотелось спать. И, пожалуй, сорваться.

Нашарив в кармане ключи от своей старой доброй мазды, Михаил уже собирался забыть школу на этот вечер, как самый страшный сон, пискнула отключенная сигнализация, талый снег жалобно хлюпнул под ногами. Через облачко пара ярко-жёлтым квадратом, ярче, чем любая точка, горело единственное окно на первом этаже.

Шайдорову так не нравилось знать, чей это кабинет.

Он знал. Без счёта по планировке, без нужды восстановить в памяти коридор, так далёкий от того, где работал он сам; знал ещё до того, как облачко рассеялось и взгляд зацепился за сгорбившуюся над рабочим столом фигуру с характерно взлохмаченной светлой соломой на голове.

Илья Романович старательно сверял что-то в документах и на экране, делал редкие пометки ручкой и выглядел так, словно в гробу видал эту работу. Раздирая царапину на подбородке от неудачного бритья, чтоб отвлечься, он совсем не замечал, как в пяти метрах, на холоде улицы, будто скиталец, увидевший первый за сорок лет свет, стоял столбом укутанный в невзрачное пальто Михаил, всем дьяволам назло знающий, какие эти пальцы на ощупь.

На ильёвом носу покоились прямоугольные безвкусные очки.

Вкуса не было и у Шайдорова, потому что он абсолютно точно забыл, как дышать, из-за этих дурацких очков, словно снятых с пятидесятилетнего любителя почитать.

Брелок на автомобильных ключах впился в ладонь, нервы стянулись в узел, к горлу подкатил то ли крик, то ли усталый стон. Вспыхнуло в полушариях. И снова Михаил будто отчаянно ломал керамику бортика ванны, стараясь не упасть и не дать себе дотронуться, снова глотал вязкую слюну и стоны, снова пялился в потолок, лишь бы не встречаться взглядами с голодным, жадным, сумасшедшим Ильёй. По спине пробежал холодок.

Если так сходят с ума, то Шайдорову палата уже заказана.

В нём нечему было уже бороться, и ноги сами понесли его прочь от машины, к металлической двери под бликующей табличкой. Пустота в голове была темней, чем вечерний проспект, и небо — лучше бы это, чёрт возьми, был Аустерлиц, а не Петербург, Михаил был бы исключительно рад погибнуть храброй смертью, а не позорно сдаться, — давило на уставшие плечи. Лёд в груди давил на рёбра. Палец давил на заиндевевшую кнопку звонка.

— Я... я забыл, — предупреждая любые вопросы, с порога сказал Шайдоров, взмахнув рукой в сторону лестницы на третий этаж. Он так и не придумал, что мог вообще забыть, но Жека не стал уточнять.

В какой-то момент этому прекрасному мужчине стоило поставить памятник.

Да хотя бы потому, что он не спросил ничего даже в момент, когда Михаил абсолютно бесстыдно повернул не в ту сторону. Его кабинет находился в другом крыле. Его сердце — прямо по курсу.

Дешёвый плиточный кафель под ногами отдавал эхом на каждый чёртов шаг. Мокрая подошва скользила, и Шайдоров в глубине души молился грохнуться прямо там, сломать себе руку, ногу и в довесок бесполезную явно забытую где-то голову, проваляться вечность в больнице и получить амнезию. И чтобы болело, чтобы сильно, мучительно, адски болело, хоть что-то, кроме грудной клетки.

Там, изнутри, скребло и ныло, и лучше бы это был инфаркт, но Михаил отчего-то так долго не умирал.

«112».

У Шайдорова не хватило духа даже постучаться. Он стоял, уперевшись взглядом в надтреснутую тошнотворно-зелёную краску у дверного косяка, и не мог понять, почему чувствовал себя так же, как эта больничного цвета краска. Ковырнул. Кусочек вместе со штукатуркой разбился о плинтус. Усмешкой разбило и михаилову челюсть — ему показалось, что за дверью кое-кто особенно невыносимый выдохнул одновременно с этим падением.

Нужно было уйти. Взять себя в руки, вспомнить хоть одно из данных себе обещаний, заткнуть опостылевший внутренний голос и не ставить себя в заведомо патовую позицию. Он остался единственным королём на доске, и его гроссмейстер, казалось, напрочь забыл все правила.

Нужно было уйти. Позвонить в ближайший бордель, благо, что номера сверкали розовыми бумажками с каждого электрощитка и фонарного столба, снять себе Юлю-Олю-Тамару, выпустить пар и не думать о том, как сильно не хватает мужских рук в его ставшей удивительно похожей на трагикомедию жизни. Грехи он потом отмолит. Все из них.

Нужно было уйти. Забрать дочку из детсада, вести себя, как порядочный отец, затянуть путы обязательств посильнее, так, чтоб верёвками стали даже мышцы, судорогой сведённые по направлению к нему одному, и покончить с этой неблагодарной ролью последнего идиота. Нужно было просто уйти.

— Не отвлекаю? — спросил он, не поднимая глаз от постепенно расползающейся по полу полоски желтоватого света. Может, он у неё и спрашивал. У неё, старой двери из ДСП и холодной алюминиевой ручки, в которую, как в спасательный круг, вцепились его пальцы.

Ему пора было научиться управлять собственными руками, ей-богу.

Илья Романович обернулся на него так резко, что Михаил практически услышал, как хрустнула, ломаясь, его шея. Спасибо линзам в пару диоптрий, что острый лёд его взгляда не выжег Шайдорову сетчатку — Малинин абсолютно не стеснялся того, как мгновенно и обличающе загорелся синим пламенем пожар в глубине его глаз.

— От губительной бюрократической писанины? Да тут скорее спасибо, что отвлёк, — Илья снял очки и потёр переносицу. — Что-то хотел?

И правда, Михаил Станиславович, что ты от него вообще хотел?

Затянувшееся молчание ответило Малинину на вопрос гораздо красноречивее любой неправдоподобной лжи, пришедшей Шайдорову на ум.

Всё прекрасно поняв, он отвернулся — наконец-то, Господи, Михаил уже начал плавиться, — но вместо того, чтобы вернуться к работе, захлопнул лежащую перед собой папку и отбросил ручку в сторону карандашницы. От душной комнаты пахло осточертением.

— Ебал я в рот эту переаттестацию, — бросил он в это осточертение таким тоном, будто хотел выебать в рот скорее рядом стоящего Шайдорова, чем что-либо ещё. У него хотя бы был рот, у переаттестации и такого не было. — Не могли мне раньше сказать, что в плане должны быть уроки на воде? У нас, сука, даже бассейна нет.

— В моём плане бумажные карты называются интерактивными пособиями, — в своей манере кое-как попытался поддержать разговор Михаил.

— Вот пойдём, спиздим из какой-нибудь шараги твои эти интерактивные пособия, вломимся в местный басек и утопим это всё к хуям. Пойдём?

— Я полагаю, это не самое целесообразное распределение времени и ресурсов.

Илья Романович глухо рассмеялся в ладонь и помотал головой так, словно разговаривал с самым отбитым болваном города. Впрочем, Шайдорову начинало казаться, что это было близко к правде.

— Согласен, лучше утопим тебя.

— Илья Романович...

— Вот откуда ты такой взялся, скажи мне? — с прищуром уставившись прямо в его перекошенное недоумением лицо, резко спросил Малинин и так же резко перестал улыбаться. — Ты хотел-то чего от меня, Мишенька?

— Подумал, может, стряслось что, раз вы так поздно в школе. Помочь, думал, могу чем-то.

— И ради этого вернулся назад? Благородно с твоей стороны, — хмыкнул Илья Романович, вызывая у Шайдорова неукротимое желание биться лбом о ближайший стеклянный стеллаж со школьными кубками. А лучше разбить его, достать самый большой и как швырнуть в Малинина — чтоб не смел так хмыкать. — Сочту это за признание в том, что тебе понравилось.

— Мне не!...

— Понравилось. Не хочешь повторить?

Запал Шайдорова прокричаться стих так же быстро, как зажёгся, стоило Илье приподнять бровь. Рука потянулась распахнуть дверь и выброситься в коридор, как с двенадцатого этажа, но вместо этого стянула с шеи шарф и бросила куда-то на стул. Должно было выглядеть, наверное, угрожающе и уверенно, но получилось скорее двусмысленно.

Тёмные глаза бегали по полу-потолку-стенам, Шайдоров шумно дышал, силясь утихомирить разбушевавшийся пульс, и не мог до конца понять, чего вообще хочет. Он уже стоял здесь, в месте, где всё было пропитано Малининым, сам пришёл, сам же не уходил, а в голове всё вертелось: понравилось. Мне правда понравилось.

Мне нужно ещё.

— Я не такой, Илья Романович, — просипел Михаил, падая на стул следом за шарфом. Низкий потолок каморки при тренажёрном зале, гордо названный кабинетом, перестал щекотать слегка растрепавшуюся причёску, и захотелось встать назад — сидя слишком ощущалось павлово превосходство. — Я не... Мне не присуще иметь чувства к мужчинам. Я приличный человек, у меня, как вы знаете, есть дочь, и всё это было просто глупостью, я и так позволил вам слишком многое, и вы тоже много себе позволяете. Давайте просто забудем?

— Прости, я прослушал, очень засмотрелся на то, как ты краснеешь. Что ты сказал?

— Да вы издеваетесь! — вспыхнул Шайдоров, прекрасно зная, что не сможет сказать это снова. — Я хочу, чтобы вы перестали меня преследовать.

— Это ты пришёл ко мне сегодня.

Крыть было нечем. Михаил уронил лицо в ладони и не двинулся с места, хотя совесть так и орала ему уходить. Поставить точку. Капитулировать, сдать Москву, что угодно — но не оставаться здесь, не давать Илье Романовичу самые обоснованные поводы верить, что Шайдорову от него хоть что-то в этой жизни нужно.

И худшим ведь было не порочное осознание, такое ясное, такое окончательное, куда всё это приведёт, нет — лишь тот факт, что, пусть Малинин работал из невнятной каморки, это всё ещё была школа, всё ещё открытое пространство и то место, куда Михаилу день ото дня возвращаться. Он подумал об этом, был тем взволнован, может, отчасти даже тревожился, может, даже слишком, но ему не выпало шанса озвучить эти мысли до того, как он услышал скрип стула, с которого Илья Романович только что поднялся.

Опять двадцать пять.

Шайдоров опустил руки и поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Малинин надвигался на него, будто целая кавалерия.

— Ты правда краснеешь. Это красиво, — сказал он, руки в карманах, на губах — играющая ухмылка.

Михаилу не пришло в голову ничего лучше единственного знакомого ему ругательства на английском, быть может, ведь, Илья Романович хоть так его понял бы:

— Сак май дик, — пробормотал он, усталый от всего этого спектакля, но он не ожидал вовсе, с какой искренностью Малинин улыбнётся ему в ответ. Эта улыбка грозила преследовать его до самой смерти, определённо, быть может, даже после, как символ его безоговорочного поражения. Михаил даже не имел это в виду, но соврал бы, если сказал, что внутренности не загорелись в ожидании.

— Как скажешь.

Малинин остановил своё наступление прямо перед ним, поймал конец михаилова дурацкого галстука в свои чересчур грациозные для физрука пальцы и потянул, заставляя его подняться следом. Затем он медленно, так нехарактерно осторожно, развязал узел, вытащил ткань из-под накрахмаленного ворота и подтолкнул, слегка-слегка, достаточно, чтобы Михаил подчинился.

Сколько Малинин от него хотел, столько шагов назад Шайдоров и сделал, и как только его плечи коснулись холодной, чуть шершавой, поверхности стены, Илья Романович возник перед, пленил запястья в расчётливый захват и поднял выше, над головой, и Михаил ему то позволил.

— Не. Дёргайся, — приказал Малинин, и низкий бархат его голоса пустил мурашки по шайдоровской спине. Илья Романович продолжил, обернул галстук вокруг его запястий дважды, перекинул конец через металлический крючок в стене, ровно такой же, на котором рядом висела его парка, и надёжно закрепил двойным узлом. Против приказа, Михаил на пробу потянул руки вниз — связаны были крепко; против собственного достоинства, Михаилу нравилось это чуть больше, чем стоило.

Он выдохнул, запрокинул голову, глядя в потолок, и принял свою неизбежную судьбу.

Малинин, и Михаил готов был что угодно поставить, что тот улыбался в процессе, опустился на колени и ухватился руками за бляшку на ремне перед своим лицом. Ему это явно приносило больше удовольствия, чем было бы здорово. Быть может, дело было во власти, но ведь стоять на коленях не было самой властной из позиций, так что Шайдоров мог лишь догадываться, что привлекало его так сильно в этих нелирических обстоятельствах. Быть может, он вообще был эксгибиционист, и эта мысль, наконец, догнала спрятавшееся далеко в бессознательное волнение о вполне очевидных вещах.

— Тут есть камеры? — спросил он стыдливо, проводя взглядом по периметру потолка и не замечая ничего особенного. Стыдно было также признавать, что Малинину знать лучше.

— Не знаю. Наверное, есть.

Ну, ничего этот ваш Малинин, получается, лучше и не знал.

— О, Господи…

— Представь, как Жека сейчас охуевает там. Смотрит. На тебя смотрит. Как ты просто не можешь передо мной устоять. Как ты готов умолять меня. Представь. Круто же, да?

— Идите вы нахер.

— Ну вот, другое дело.

Малинин стянул его брюки до щиколоток, вновь медленно, измываясь, затем бельё, а затем, сволочь, вслух рассмеялся.

— У тебя стоит, Михаил Станиславович, — издевательки и нараспев сообщил он, не представляя, какой степени фейерверк внутри Михаила вызвало простое, долгожданное обращение. Должен был ведь он, невыносимый подлец, вспомнить о субординации ровнёхонько в момент, когда в его руках был весь контроль мира над беспомощным историком. Это было унизительно. Это было так, блять, горячо.

— Давайте уже, — Михаил откровенно сдался. — Просто сделайте это, раз так хочется. Какой же вы невыносимый, господи, как вас на работу вообще взяли.

— Чш-ш. Завали хлеборезку, — Малинин не стал издеваться сильнее и подчёркивать то, как очевидно хотел сам Михаил, хоть это и было бы самой что ни на есть правдой. — Завали и let me suck your dick. Я хочу слышать только мольбу.

А может, он всё же издевался. И, пожалуй, это правда было унизительно, или, хуже, так возбуждающе, когда Михаил сглотнул ком в горле, раздвинул ноги так широко, как позволяли брюки на щиколотках, и прошептал, так низко и так тихо, как шепчат молитвы:

— Пожалуйста.

Малинин облизал губы, чуть приподнял михаилову рубашку одной рукой и подмигнул. — Слушаю и повинуюсь.

И в следующую же секунду он взял Михаила в рот до середины, и, о боже, Михаил был обречён.

Чёртов Малинин не отвёл взгляд ни на мгновение, и вид, что открывался с высоты Шайдорова, оказался на поверку самой развратной и самой возбуждающей картиной, что ему доводилось наблюдать. Эти прозрачные глаза, потемневшие со страстью, это дьявольское лицо, чуть покрасневшее и разбитое надвое тяжёлой ухмылкой, эти чуть изогнутые брови и — конечно — распахнутый рот. Он должен был прекрасно знать, как выглядел, потому что люди никогда не делают такое ненарочно.

— Тебе минет делали когда-нибудь? — спросил Малинин так, будто вёл светскую беседу, выпустив его член изо рта с отвратительно пошлым звуком и заменив на руку.

— Что?

— Хоть раз? А то выглядишь, будто ни разу, — Илья Романович тихонько хохотнул и проследил всю длину языком, так очевидно сдерживаясь от очередной ухмылки. Скорее всего, на этот раз он заметил, насколько побелели костяшки михаиловых пальцев, так крепко он сжимал в них свой собственный галстук.

Кто вообще ведёт беседу, когда делает минет?!

— Делали.

— И как он? Справился?

— Это была она, — Михаил зажмурился и с силой сдержал позорный скулёж, подобравшийся к горлу с очередным протяжным движением языка по длине. Малинин, очевидно, отплачивал за откровенность. Ублюдок. Так он хотел, чтобы они поговорили по душам? Нет, точно ублюдок. — Дана. Её зовут Дана.

— Твоя девушка? — спросил Малинин, чуть невнятно, ведь его губы всё ещё выписывали вензеля по головке и чуть ниже. В немного странной, совсем не сексуальной манере, это выглядело так, будто он говорил в микрофон.

И ведь этот ублюдок всё ещё мог себе вполне грациозно позволить такие не сексуальные вещи в процессе. Какого хера.

— Какого хера, Малинин, я… — попытался озвучить свои мысли Шайдоров, но был перебит собственным стоном, когда Илья Романович стратегически взял головку целиком в рот и чуть втянул щёки, прекрасно зная, что это заткнёт нежеланный всплеск эмоций Михаила.

— Я спросил — твоя девушка? — повторил он, чуть строже на этот раз.

Михаил с силой впечатался затылком в стену и выдохнул. Так отчаянно хотелось влаги и жара малининского рта, что тошнило. Как её получить, он знал, так что вновь ответил и вновь честно:

— Жена. Бывшая.

— Не сработало с ней, да? — с усмешкой прокомментировал Илья Романович, но всё ещё отплатил тем, на что Михаил так надеялся: взял глубже, так, что ресницы невольно задрожали, выпустил, затем взял снова, и снова выпустил, проследив венку кончиком языка.

Комментарий Шайдорову по душе не пришёлся, но, учитывая обстоятельства, может, подтекст, который вложил Малинин, был вполне себе целиком и полностью оправдан. Его половая семейная жизнь была… хорошей. Вполне приятной. До того, что ребёнка сумел заделать, но, надо быть с собой честным, не до такой степени, нет, Дана, его единственная партнёрка по постели, никогда не сбивала его с ног одним взглядом, ревностно и честно, до беспомощности, и пора было признаться себе в бессмысленности убеждения, что он просто не был создан для секса. Нет. Совсем нет. Может, как намекал Илья Романович, он просто был целиком и полностью гей.

Дело в том, что, попробовав Илью Романовича всего раз, Михаил потерял какой-либо смысл пытаться перестать желать его вновь и вновь.

— Мы всё ещё друзья, — пробормотал он, лишь бы отвлечься от довольно откровенного саундтрека, с которым Малинин вылизывал его член, будто до блеска. Не помогло. Малинин только фыркнул, ведь знал, что тот врёт, скорее самому себе, чем ему, звук отразился вибрацией по члену, посылая афтершок по всему телу, и Михаил не смог сдержать протяжного стона. — Мы… мы видимся иногда. Дочь воспитываем. Её новый парень вполне классный. И она классная. Правда, классная. Я просто не был…

— Достаточно гетеро для неё? — продолжил повисшую в воздухе фразу Илья Романович, и у Михаила попросту не хватило то ли духа, то ли смелости, то ли совести опять соврать.

— Пожалуй, так, да.

Как просто и быстро всё бывает у людей. “Недостаточно гетеро”. А в жизни Михаила это были годы “недостаточно тёплый”, “недостаточно внимательный”, “недостаточно любящий”, как бы он ни пытался, это были часы разговоров о том, как ещё он может доказать семье, что она ему нужна, если из раза в раз он выбирал работу, а сердце, и Дана о том знала, его не было заточено на любовь к ней. Не конкретно к ней — к любой ней. Кроме дочери, но и её жене было недостаточно.

И стоило избивать и гнобить себя за неудачные попытки, если можно было прямо там, раз и навсегда, хотя бы себе, признать, что дело правда в нём самом?

Малинин присвистнул. — Это было быстро, — хмыкнул он и вернулся к тому, чем занимался. Он был невыносимо, непозволительно красив.

Он усердно лизал, следуя внимательным взглядом за тяжелыми кивками одобрения и набухшей вене на лбу Михаила; Михаил дрожал и едва стоял на ногах. Его колени подгибались так, что Малинину стоило быть готовым его ловить, потому что крючок вряд ли бы выдержал. Михаил попросту не мог поверить, что вот он, такой взмыленный и послушный, был и учителем года, и главным занудой школы, и суровым педагогом, у которого даже записочки старались не передавать. Под искренним желанием доставить ему удовольствие он разлетался на мелкие кусочки и краснел, как самый обычный школьник.

Михаил ощущал себя крошечным. Маленьким и неопытным. Нет, у него был достаточный послужной список на этом поприще, десяток раз в двадцать шесть лет – вполне уважаемое количество, но он никогда, ни разу до того, не ощущал такой… заботы, что ли. Это перестало быть исключительно пьяным недоразумением, которое всё равно оставило неизгладимый след на его психике, это было по-настоящему, это было так слишком, горело в глубине живота и наконец показало ему, что такое удовольствие быть не тем, кто отдаёт, а тем, кто принимает. И это даже не было шоу, пусть и так открыто, это было лишь им двоим, и как бы сильно Малинин ни пытался отыграть это всё, как быстрый минет без обязательств, они оба прекрасно понимали, что галстук Шайдорова был повязан не только и не столько на одежный крючок, но вокруг их обоих, их блядских душ, стягивая их ничтожные жизни во что-то стоящее.

И Михаил не хотел ничего меньше, потому что зависимость от Ильи Малинина не входила в его планы на Новый год.

— Я так от вас устал, — сказал он вдруг, неожиданно для себя честно. Громче, чем хотел, с раскрасневшимися щеками и рябью перед глазами. — Я устал вас видеть, вас слышать, чувствовать вас здесь, будто вы в каждом углу, в каждой комнате, всегда за спиной. Я устал от вашего запаха сраных сигарет, вы же, сволочь, ещё и курите. Я устал засыпать с мыслями о вас и с вашим именем на губах просыпаться, — нёс он чушь и не мог сдержаться, так быстро, что едва мог вдохнуть, но и этого слабого вдоха было достаточно, чтобы грудь вздымалась высоко, так, будто на следующем рёбра прорвутся сквозь кожу. Сам вдох больше звучал как рык, как всхлип, может, как стон, рваный и резкий, как если бы через секунду Михаил сорвался и зарыдал, а может, закричал во всё горло. — Вы везде, вас так много, вы… Вас так много, Малинин, чёрт, я не могу, я так не могу больше.

А пока он говорил, Илья Романович, не страшась ничего, что там дальше он выдаст, продолжал брать его глубоко, так, что нос задевал лобковые волосы; казалось — ударит током, током не било, но Михаил всё равно стонал и крупно дрожал с каждым движением. В этом не было особой эстетики, он стонал, словно от боли, он был твёрже камня, а Малинин всё ещё не стеснялся втягивать щёки по-особенному грязно, сминать в пальцах бледные, плотные михаиловы бёдра, самому постанывать в очевидном удовольствии.

Михаил позволил себе исключительно один короткий, мимолётный взгляд в стеклянные двери стеллажа напротив — и сразу отвёл глаза. Даже наполовину закрытый мебелью и нечёткий вид был невыносим: его собственные багровые щёки, его собственные губы, вытянутые вокруг глухого стона, собственная выгнутая спина, настолько, будто ещё немного — и пополам поломается. Он сам, готовый так поломаться и либо повалиться Илье Романовичу в руки, либо позорно сбежать вновь. Весь такой багровый, на грани оргазма.

— Блять, Шайдоров, ты себя слышишь? — Малинин больше не улыбался, пока натурально целовал его головку. — Это какой-то пиздец.

— Я не просил вашего экспертного мнения.

— Я бы сказал, что ты… как это? Очарован, — проигнорировал Малинин. — Как будет enamoured? Обольщён, что ли.

— Сука, вы и ваш тезаурус неожиданного красноречия, — прошипел Михаил с издёвкой и с усилием проигнорировал желание захныкать, ведь Малинин попросту поднялся с щелчком в коленях, даже не закончив, что начал.

Ухмыльнулся опять, в этот раз с неожиданной плеядой всевозможных эмоций за той ухмылкой, но у Михаила не осталось ментальных сил на расшифровку ничего из этого.

— Не переоценивай мой русский, — прошептал он с долей юмора, наклонился ближе, но вместо поцелуя, который Михаил, в самом деле, какой-то частью сознания, ожидал или даже желал бы, аккуратно обернул пальцы вокруг связанных и затёкших запястий.

Его лицо было слишком близко. У Михаила не осталось идей, куда деться, где спрятаться от него и от собственного ужасающего откровения, что его к Малинину безбожно тянуло, тянуло жестоко и беспощадно, так отчаянно, что не было сил терпеть, а он всё равно пытался. Он держал голову высоко, он делал вид, что не его были те бёдра, что извивались в направлении движений малининского рта, он удерживал руки на месте, молясь, чтоб те не покачнулись в направлении малининского лица, или, что хуже, треников, в ту же секунду, как он их развяжет.

Развязал. Не целиком, нет, но освободил одну из рук, вторую оставив крепко держаться за крючок — и через секунду Михаил его мысленно отблагодарил за вдумчивость, потому что это было единственное, что спасло его от позорного падения на собственные колени. Затем, Малинин едва заметно, практически не касаясь кончиками пальцев, провёл по ребру его ладони, и рука последовала за движением, как заколдованная. Вновь опустившись на пол, Илья Романович довёл эту руку вниз вместе с собой и положил себе на волосы, кудрявые и слегка отросшие длиннее, чем следовало бы, заставил чуть сжать, а потом прошептал едва различимо на фоне сдерживаемых эмоций:

— Делай, что хочешь.

И подождал почти смиренно, пока Михаил вернётся в сознание, вопьётся в его волосы сильнее, почти до боли, потянет на себя. Подождал, пока все внутренние конфликты будут решены, пока Михаил сам для себя определится — и затем принял так много, как Михаилу хотелось и было нужно. Малинин двигался под его рукой, позволял входить так, как заблагорассудится, водил языком и слабо дышал через нос; это было грязно, так влажно, что стекало по подбородку.

Нечему было скрыть громкие, разбитые стоны потерянного Михаилом контроля; он, впрочем, больше и не пытался: он вбивался с энтузиазмом, с необъяснимой жестокостью, бессовестно и отчаянно, он тянул за волосы так, что, вероятно, Илье Романовичу должно было быть нестерпимо больно, он рычал от удовольствия, как раненое животное. Извиваясь, будто в силках застрявшая дичь, ломая свою собственную спину, он шипел, он скулил, он кричал.

Долго не продержался. Так был он заведён и так был поломан его рассудок, так он довёл сам себя до точки невозврата — излился, всем телом будто, с проклятьем на высохших губах, Малинину в рот и немного на лицо. На короткий миг он замер, отказываясь открыть глаза, а потом и вовсе весь целиком закончился, сжался, как водолаз при кессонной перегрузке, кое-как дотянулся и освободил вторую руку, и, в конце концов — упал. Как марионетка, которой перерезали ниточки, на колени перед Малининым, глаза-в-глаза. И смотрел, испуганный, полумёртвый, как тот проглотил, вытер губы тыльной стороной ладони и улыбнулся.

Господи, сколь же она была красива — его улыбка.

Глаза блестели — не то удовлетворение, не то слёзы. Губы были настолько красными, что казалось кровью, такими опухшими, чуть треснутыми. Михаилу так хотелось коснуться их, этих губ. Не зная, кто он был и где, он лишь медленно, как завороженный, обводил взглядом лицо пред собой, и больше не знал, что с собой делать — таким дрожащим, как если бы вернулся с мороза, столь же краснощёким, мокрым до нитки.

Малинин, не боясь, смотрел ему в глаза. Глубоко в расширившихся зрачках Михаилу виделась целая Вселенная, виделась паника, отчаяние и ещё что-то, что он не мог или не хотел осознать. Малинин выглядел так, будто больше ни во что не верил и никогда верить не собирался, смотрел внимательно, будто ожидал подвоха. Малинин попросту глядел на него как верный пёс или загнанный лис, не моргая, так, будто он бы продал за это мгновение всю свою жизнь, будто ему было бесконечно жаль, будто он никогда не чувствовал себя лучше. Малинин смотрел, как в последний раз, смотрел в самую душу, во всех грехах признавался и все чувства признавал.

Михаил был слабым человеком. Слабым и трусливым.

Вместо того, чтобы сделать любую из тысяч вещей, которые орало подсознание, вроде того, чтоб поцеловать Малинина, коснуться кривой малининской улыбки, спрятать своё лицо в сгибе малининского плеча и разрыдаться так, чтобы выплюнуть лёгкие, Михаил собрал конечности по полу, подтянул брюки и сбежал. Взял — и сбежал.

Прихватил пальто, но оставил галстук там, на крючке. Взял ключи от машины, но забыл там на полу своё собственное достоинство. Забрал своё тело, но не целиком, потому что он оставил там своё сердце, полностью и безвозвратно, в руках человека, что смотрел, как он уходил, так, словно это физически разрывало его на куски, и не сказал ни слова.

Михаил никогда не хотел видеть Малинина таким снова.

Михаил никогда не хотел видеть Малинина вообще.

Михаил просто хотел бы знать, ненадолго, хоть немного, как его красивая кривоватая улыбка ощущалась на вкус. Просто чтобы умереть счастливым человеком. Просто чтобы понять, так ли мягки его губы, как выглядят. Просто чтобы доказать себе, что это взаправду было похоже на таинство евхаристии — целовать Илью Малинина.

***

Илья его не позвал.

Изнурительные месяцы после он всё не мог перестать думать: может, позови он, останови и заставь поговорить, но и просто имени хватло бы, всё было бы иначе. Может, Миша бы и правда вернулся. Может, всеобъемлющая тьма выпустила бы его горло из своих костлявых пальцев. Может, просто может, каждый очередной подъём по ступенькам бесконечного школьного крыльца перестал бы ощущаться так, словно он восходит на собственный эшафот.

Илья взял больничный на весь остаток недели после. Когда его спросили, в чём дело, он выдумал бессмысленную неправдоподобность, потому что не нашёл во всём русском языке слова, способного описать дыру, оставленную Мишей в его груди. В английском что-то подобное было. Всё равно, ограниченный вокабуляр не был и близко хорош, чтобы объяснить завучу, что такое lament, и как Илья горевал и оплакивал то, чего у него даже не было. Так что, пищевого отравления должно было хватить, тем более, что симптомы даже мэтчились, в том смысле, что ни то, ни другое, после себя ничего не оставляет. Одно было эмоцией, второе болезнью, и после обоих тебя будто выпотрошило, как тот потерянный носок после десяти циклов в стиральной машине.

Остаток зимы Илья слушал абсолютно невыносимый русский мамбл-рок про разбитые сердца и наркотики, находя в них необъяснимое отражение. Ламентил, как мог, получается, и слышал в каждом новом треке свою элегию, в барабанах и скрежете гитары — свой пульс, и спрашивал себя, откуда эти пацаны узнали, ведь как это так, глаза цвета осень, они как никотин, но я бросил, зачем ты так со мной, скажи, любовь мертва — я ещё жив написали не про него.

Илья ведь реально бросил курить. Как унизительно.

Занимать руки и пестовать оральную фиксацию приходилось чем-то другим. Эмбер, каким-то образом на другой стороне Земли почувствовавшая, что что-то не так, возможно, по прозаичной причине отсутствия ответа на свои сообщения, позвонила однажды, чтобы настоять: жизнь на одном члене не заканчивается, каким бы вкусным тот ни казался. Отправляла ему потом тонну мемов про men are trash, предложила сделать ему стрижку разбитого сердца или устроить винную вечеринку в шёлковых халатах, жаль, что по Зуму, но Илья остановился на просмотре Дневника Бриджит Джонс с ней на другом конце трубки, заменил сигареты на мороженое, и пять часов того долгого звонка не мог понять, как она чувствовала его так хорошо, читала, будто открытую книгу.

Весной Эмбер продолжала ему звонить, в самые рандомные моменты, рассказывала сплетни про своих бостонских коллег и их бывших одногруппников. Они смеялись над “тупыми американцами”, обсуждали лучшие наряды на красной дорожке Оскара и никогда не говорили про Мишу.

В начале апреля Илья попытался отвлечься. Поехал в бар, напился, нашёл там красивого мальчика, привёз к себе, а когда раздел и трахал, понял, что тот — щупловатый кудрявый брюнет ростом ровно с него, глаза только синие, но Илья его к себе спиной развернул, не задумавшись, и с этой спины выглядело всё так, будто нихрена он не отвлёкся. Не сдаваться, позориться до конца — Илья прямо там, посреди процесса, попросил его откликаться на имя Миша, мальчик сказал, мол, что угодно, только продолжай, а потом, уже после, получив, что хотел, не ушёл: принёс Илье кофе с коньяком, сел рядом и спросил, что за Миша. И выслушал даже, терпеливо и внимательно, и позволил Илье прореветься в своё плечо.

Уходя под утро, мальчик пожелал Илье удачи и сказал, что со временем пройдёт. Имя мальчика Илья не запомнил. Возможно — даже не спросил. Больше он отвлекаться даже не пытался.

Каждый день перед выходом на работу Илья с силой встряхивал руками, будто пытаясь смахнуть невыносимую нужду касаться, его одного, такого близкого на следующие шесть-восемь часов жизни, и игнорировал противоположное крыло школы, где старшеклассники изучали историю в кабинете номер триста девятнадцать. Больше всего он скучал по разноцветным галстукам. И брекетам. И, наверное, их редким перепискам, но он всё ещё скроллил их достаточно короткий чат иногда, и это было, пусть и скоротечным, но наибольшим и самым искренним свидетельством о его нестерпимых чувствах.

Он пообещал себе больше никогда в жизни так не открывать своё сердце какому-либо человеку.

Не то чтобы он в тот вечер планировал. Просто случилось — поздняя работа, Шайдоров, его собственная ошеломляющая потребность обернуться натянутым нервом и позволить Мише разделать его тело на куски, методично, отрез за отрезом, как в первоклассной скотобойне. Миша и разделал его, скрупулёзно и дотошно, как отлично умел, потом взглянул на то, что получилось, и решил, что этого никогда не будет достаточно. Илья старался это уважать.

Ещё Илья ненавидел эту навязчивую мысль в глубине черепной коробки, что Миша сбегал не от него. От себя и похожей степени насыщенности собственных чувств, внезапно открывшихся тем вечером.

Мысль звучала голосом Эмбер и разделывала на части похуже, чем Миша когда-либо смог бы.

Просто потому, что даже малейший проблеск надежды сводил Илью с ума. Предавал и делал преданным. И с каждым новым и новым днём он пытался всё сильнее не дать себе просто дойти до мишиного кабинета, запереть за собой дверь и выебать из него всю эту дурь. Или позволить Мише выебать из себя всю свою дурь. Что угодно, лишь бы этот клубок запутанных чувств, влажных снов и напряжённых, затянутых взглядов просто-напросто прекратился. Распутался наконец. Разрешился.

Илья ненавидел рискнуть — и всё ещё смотреть, как маятник качается.

Маятник остановился ближе к вечеру восемнадцатого апреля. Остановка была сокрушительной, как будто это был шар для сноса зданий, а не учебное пособие, громкой и искромётной. Как фейерверк.

Это был рутинный педсовет, на который нельзя было не прийти и который Илья терпел, как личный сорт чистилища. Очередные школьники, игнорирующие форму по уставу, очередные выпускники и неготовность к ЕГЭ, очередные опоздания по программе. Ничего важного, только убеждённость Этери Георгиевны в исключительности их обычной средней школы и в том, что не было на свете ничего важнее. Илья эту часть своей преподавательской жизни всей душой ненавидел.

Что не было рутинным обрушилось на него в форме собственного лица.

Его тогда попросили прибраться в актовом зале по какой-то только завучам ведомой очереди, Илья прилежно расставил стулья по периметру и ходил собирал оставленные бумажки, планы и мусор, а на колонке в углу, там, где всегда сидели историки в первом ряду, нашёл стопочкой сложенный сценарий грядущего последнего звонка, забытый одиннадцатиклассниками и попавший кому-то под руку.

Этому кому-то стоило бы знать, что использовать обратную сторону любительского старшековского сценария, как холст на мольберте, а шариковую ручку — как кисти, и тем более, оставлять потом эти улики на месте преступления, поняв, какую именно бумажку схватил, чтоб занять руки — моветон. В целом, такая вещь, как сценарий последнего звонка, не подходила в качестве места, куда стоило изливать свои неразрешённые желания.

Илья предпочёл бы любовное письмо, да хоть даже на запотевшем автобусном окне — оно бы уехало в депо и никогда не достигло бы адресата, прямо как Шайдоров, очевидно, рассчитывал. Просто потому что Илья ведь не имел ни малейшей идеи, что ему теперь делать с самыми обличающими доказательствами навязчивых мишиных мыслей, обернувшихся его собственными портретами простой шариковой ручкой, разбросанными по страницам.

Ну, типа, кто вообще мог потом такое отрицать?

Миша не был величайшим художником, совсем нет, но черты лица Ильи Малинина, единственного в своём роде, вкупе с очевидно уникальным в этих стенах вкусом в мешковатой одежде видны были в каждом дудле. Дудлы запечатлели его сидящим, скучающим, с рукой, держащей отяжелевшую голову, скорее всего пропускающим мимо ушей очередной доклад очередного МО; стоящим, подпирающим стенку в самом начале, когда он опоздал и не решался протискиваться через ряды посреди директорской речи; и абсолютно нейтральным, и зевающим незаметно, и диссоциирующим, и улыбающимся только чему-то ему самому понятному.

В основном, Илья задумался: Миша что, правда видел его таким?

— Эй, Алдар! — он позвал, увидев парня в открытых дверях, и подбежал к нему.

— Да? — Алдарчик оторвался от своего телефона и непонятливо глянул на протянутые ему листы бумаги.

— Передай Шайдорову, — попросил Илья. — А, и, эм, скажи ему, что он делает за шпионов всю работу.

— Чего?

— И ещё передай, что Пикассо был бы впечатлён. Он не забыл ни одну родинку.

И прежде, чем Алдар успел пролистать и понять, что такое ему сунули, хотя по виду казалось, что дела ему не было, он бы и не глядя отдал, как попросили; чем Илья сам передумает, заберёт назад и спрячет навеки где-то у себя в бумагах, он развернулся и ушёл.

Мишино позорное подобие объяснения пришло ровно четырнадцать минут спустя.

Михаил Шайдоров @mishaido94

Это ничего не значит. 17:12

илюха @raspberryboi

да, наверное 17:14

честное слово пошёл ты нахуй шайдоров 17:15

Михаил Шайдоров @mishaido94

Что, никаких подкатов? Никаких шуток? Никаких подколов и претензий? 17:16

Теряете хватку, Илья Романович. 17:16

Илья напечатал и стёр с десяток ответов. “Ненавижу тебя” был первым, но до конца не был правдой. “Хоть в раз жизни просто побудь нормальным и поцелуй меня так, как я знаю ты хочешь” понравился меньше всего по очевидным причинам. Он никогда и ни за что не позволил бы себе быть настолько отчаявшимся, тем более, кому-то об этом узнать. “Шутки для тех, кто их заслужил” — вот, пожалуй, лучшее, что пришло на ум. Игриво. С привкусом флирта. Как раньше, правильно, как будто ничего не случилось, ровно такой ответ, какой Шайдоров, очевидно, от него ожидал.

илюха @raspberryboi

stop eating my soul i beg you 17:14

“Хватит мне душу травить я прошу тебя”. Просто прекрасно, как раз совсем не отчаянно. Илья ударился лбом о собственный стол.

Ну правда, что Шайдоров от него ожидал? Разворота на сто восемьдесят и возврата к их привычному перебросу шутливыми ругательствами? Казалось, что так, в этот раз Миша сам провоцировал его бессмысленными издёвками, но Ильи на такое уже совсем не хватало. Нет, он, может, и был твердокожий, он вытерпел и растоптанное эго, и разбитые мечты, и авторитарную родину, он редко оборачивался на собственные решения, двигался только вперёд и стремился, стремился, стремился, но Миша блядский Шайдоров каким-то неведомым образом снял с него все слои прошлого и просто позволил быть, лишь на мгновение, и этого оказалось достаточно, чтобы превратить его душу и разум в полный бардак.

Илья смутно помнил, но помнил, что такое было, как обещал себе никогда не влюбляться по юности. Ага, по конкретно вот этой ёбаной причине. Поломанный стакан вам — не сраный паззл, разбив, собрать не получится, а Илья бросился с обрыва с энтузиазмом наркомана и теперь вот, видите ли, задавался вопросом, а как это так получилось. Дебил.

Михаил Шайдоров @mishaido94

Вы же понимаете, что я могу это перевести, да? 17:22

илюха @raspberryboi

да. 17:22

классно рисуешь. не знал, что ты умеешь 17:23

Миша очевидно забил его предыдущее сообщение в переводчик перед тем, как дошёл его следующий ответ. Илья приложение не открыл, только прочёл уведомление, потому что боялся, что его собственные пальцы напечатают, если перед ними всплывёт клавиатура.

Михаил Шайдоров @mishaido94

Простите меня. 17:26

Действительно. Извинения стаканы назад тоже не склеивают, Илья слышал поговорку. Так что он лишь хмыкнул сам себе, как-то чересчур влажно, заблокировал телефон и схватил сумку со стула. Время идти домой.

За что Миша блядский Шайдоров извинялся, если конкретно? За обнажение своих чувств в такой глупой, такой безответственной, такой публичной манере? За то, что взял все надежды Ильи и радостно размозжил о школьный протёртый линолеум? За то, что был таким непробиваемым долбоёбом?

Что бы то ни было, Илья устал это слышать.

***

Одиннадцатый “Б” выпускался.

Испытывавший по этому поводу смешанные чувства Михаил Станиславович чуть прослезился в конце Последнего звонка и не испытывал желания провожать этих своих здоровых лбов в светлое будущее распивать мартини по паркам и скверам. Те раздарили женскому преподавательскому коллективу цветы, мужчинам — коньяк, оставили неизгладимое впечатление вальсом, что внезапно обратился в тектоник, потом Алдарчик с Лёвой проникновенно читали стихи, Алиса танцевала нижний брейк, а не замеченную за подобными перфомансами раньше отличницу Аделю поднапрягли читать рэп. Абсолютные чудовища — эти ваши дети.

Старичок Алексей Евгеньевич звал Михаила распивать подаренный коньяк с ним в лаборантской ОБЖшного кабинета, что звучало, как оксюморон, но он специально для таких вольностей такой кабинет себе и выбил, чтобы обсудить дальнейший жизненный путь прошедшего инициацию настоящего классного руководителя Шайдорова. Надо было согласиться.

Вместо этого Михаил, которому открывался отличный вид на скорбное, осунувшееся лицо Малинина со своего места, откровенно загнался, слушая, как Этери Георгиевна желала выпускникам:

— Не думайте о том, что было здесь, забудьте про оценки и стресс. Ничто не характеризует вас лучше того, что вы сделаете следующим. Не прошлое и не настоящее — лишь ваши мечты и то, что вы хотите больше всего. Так что, я надеюсь, вы будете счастливы в следующем году, в году после, и всю вашу жизнь, каждый день выбирая то, что вам важнее всего. Радуйтесь, мечтайте и достигайте. Успехов вам!

И эта простая, годами отрепетированная речь, которую он пропускал мимо ушей много лет до, сейчас резала по живому, потому что, кажется, Михаил в свои восемнадцать её не услышал — и зря. Теперь сидел, потерявшись, о чём мечтал он, а о чём — его вбитые в голову иллюзорными идеалами принципы, где начинался он, а где кончался папа, который ничего плохого ему не хотел, но всё равно слишком часто говорил про “настоящих мужчин”, и почему же на самом деле он переехал в другую страну, хотя так любил Казахстан.

Да и в целом, люди приходят и уходят. В школе сменяются коллеги и дети, друзья перестают писать, а потом вновь объявляются, супруги разводятся — и это нормально, и не надо себя беречь в страхе, что хорошее однажды закончится. Да, можно даже трахаться с кем-то — ведь здоровые люди так делают, здоровые люди не считают триста шагов наперёд и не планируют свадьбы с теми, в чей рот засовывают язык. А можно и свадьбы хотеть. А можно просто жить с кем-то, не выстраивая, сука, своих многоступенчатых ожиданий и не рисуя планов эвакуации в подсознании на случай, если однажды что-то пойдёт не так.

Михаил закапывал себя в единственной понятной ему константе работы и попытках выстроить то, что изначально стояло на шатком фундаменте и давно его переросло, и это можно было даже понять, но сидя там, глядя, как школьники выпускались, жили радостно и выбирали то, что хотели, выбирали быть дурацкими, неправильными, смешными собой, шли в вузы и не шли, сдавали математику и не сдавали, имели и делали выбор, Михаил не мог больше придумать ни единой причины отрицать очевидного.

Он поднялся к себе в кабинет, достал пачку печенья, две чашки и чайник, рядом поставил подаренный коньяк. Вскипятил воду, заварил пакетик чая и сел, нервно пожёвывая печенье, не позволяя себе сомневаться, пока писал:

Михаил Шайдоров @mishaido94 

Зайдите ко мне перед уходом, пожалуйста. Нам нужно поговорить. 17:38

Малинин ровно это сделал, пришёл не ранее, чем спустя полчаса, сменил пиджак обратно на сраную олимпийку и маску невозмутимого мудака — роли, которую он отточил до идеала, но Михаил видел реальность насквозь. Ему хотелось, чтоб всё было просто, как в самом начале, но они сами себя невозвратно изменили простым фактом знакомства, они больше не были собой, и это, наверное, хорошо. И всё равно, втайне, Шайдоров был ему благодарен за попытку внести в изнурительный ожидающий разговор что-то знакомое, когда они оба вступали на неочерченную территорию, глубокую, тёмную и опасную.

— Что, в шахматы будем играть? — хохотнул Илья Романович, взял со стола стопку коньяка и уселся бёдрами на парту напротив вместо предложенного ему стула. Ну, конечно. Куда ему ещё садиться.

Шайдоров хотел поговорить? Ну, он не смог выдавить из себя и звука.

У Шайдорова, похоже, понаоткрывались дыры в башке, потому что куда-то так невовремя стремительно утекало хвалёное преподавательское самообладание. Сплошные дыры, так много дыр, и в сердце дыры, и везде дыры, и он сам был — одна большая дыра; и ему так хотелось чем-то всё это заткнуть, чтобы не утечь окончательно под пристальным взглядом Малинина, но единственное, что приходило в голову, никак не соответствовало хоть малейшим рамкам приличия. А он растекался. Так бессовестно, так неправильно, в бесформенную жижу, ограниченную рамками ставшего внезапно и несвоевременно неудобным учительского стула.

Прокашлявшись, Михаил поправил манжеты, стряхнув крошку от печенья, и попытался придать себе сколько-нибудь уверенный вид. Кинул взгляд на початый армянский пятнадцатого года, на полупустую пачку курабье, на ярлычок безжалостно передержанного в кипятке чайного пакетика, который издевательски маячил желтизной, плавая из стороны в сторону и опускаясь на дно чашки. Ситуация начинала выглядеть комичной, но смеяться Шайдорову хотелось в последнюю очередь.

А Илья Романович всё смотрел и смотрел на него, исключительно и наверняка не моргая — киборг, сука, — медленно тянул коньяк из стопки и явно наслаждался моментом. Что ему нравилось больше, унизительное шайдоровское молчание или ощущение превосходства, нужно было ещё спросить, но Михаил подспудно догадывался, что и то, и другое. Пришлось надкусить ещё одно печенье, чтобы справиться с желанием откусить собственные пальцы — тянуло их куда-то абсолютно не туда, в чётком направлении собачки на молнии олимпийки, так стратегически скрывающей поджарое физручье естество Малинина от непозволительно любопытного михаилова взгляда.

На вкус печенье было как третья мировая.

— Что-то у тебя жарко, — без объявления войны выдохнул Малинин и до неприличия равнодушно расстегнул эту блядскую молнию одним движением руки. — Тебе ещё мозг не выебали графиком проветривания? Устроил тут газовую камеру, ей-богу.

Шайдоров, может, и хотел бы что-то ему ответить, спросить, кто научил его читать мысли и быть таким отвратительно вовремя, хотел бы указать на дверь и криком отправить куда подальше, хотел бы обругать всеми доступными ему словами на всех известных диалектах за бессовестную откровенность намерений, читающихся во всём, от его позы до тона голоса; получилось у Михаила только вплавиться взглядом в поверхность столешницы и в неё же вцепиться пальцами.

Блядский слабак.

— Ты принял обет молчания по поводу выпуска твоих дражайших бэшек? — довольно ухмыльнулся Илья Романович, отставляя на парту рядом с собой почти полную рюмку. Трезвый, значит.

Лучше бы был пьяным, так у Михаила нашлось бы хоть одно оправдание тому кислотному чану чистейшего влечения, в который превратились его глаза.

— Нет.

— Но ты молчишь.

— А что мне вам сказать? — отчего-то внезапно обозлившись, вскинулся Шайдоров и попытался осадить его жгучим холодом железной черни взгляда, но тут же пожалел, потому что эта железная чернь отразилась в глазах Малинина столь же жгучим пламенем. У Михаила очень опасно одновременно сгорели все предохранители в дырявой башке. — Илья Романович...

— Да что ты всё официозничаешь, — хмыкнул тот, наклоняясь вперёд. — Илья. Для тебя — Илья. Или у тебя кинк на подчинение?

То, насколько красноречиво Шайдоров поперхнулся и закашлялся в ответ, не оставило ему никаких шансов. Вот тебе и высшая категория. Вот тебе и монаршие замашки.

Илья понял всё сразу и полностью. У него для учителя физкультуры в принципе всё было необычайно хорошо с пониманием. У Шайдорова для педагога с самоопределением всё было необычайно плохо. Историки должны понимать, что всё циклично — верно?

Это значило, что их история с Ильёй ничем хорошим не кончится, но Шайдоров совершенно не ощущал на себе груза мрачного будущего. Ещё более мрачное прошлое — полетело туда же, куда сорвалась малодушная пресловутая субординация в тот момент, когда он впустил Малинина в свой кабинет. Всё, что его тяготило, описывалось исключительно настоящим, где Илья медленно поднимался с парты, явно имея чётко сформулированные намерения в районе учительского стола, и намерения звали его резко переставшим быть сколь угодно значимым именем.

Шаги у Ильи были шумные, широкие, и он чеканил свои три метра в обход стола к Шайдорову, как похоронный марш, шагов ему понадобилось семь, и каждый из них как набатом эхом отдавал по черепной коробке Михаила напоминанием о том, как же непозволительно он грешен. Как грешны его мысли, растёкшиеся по линолеуму приставучей патокой, как грешны его руки, которые ещё ничего не того не касались и не делали, но казалось, будто в Божьей обители их бы давно отрубили за то, что он не делал и чего не касался.

Спустя четыре неполных тысячи миллисекунд Малинин без зазрения совести вторгся в его довольно размытое личное пространство, положил ладонь на стол и наклонился. И даже если ему было практически некуда наклоняться, так критически невелика была их разница в росте, Шайдоров основательно о ней забыл, и Илья выглядел и чувствовался, как глыба, готовящаяся сорваться и раздавить его никчёмное крошечное тельце.

Дыханием мазнуло по щеке. Крепкая ладонь сдавила плечо, хотя и легла практически невесомо. Крики выпускников, шум шин и отзвуки музыки как разом вырубило — и тишина. Тишина и ильёво дыхание, и только ильёво, ведь Шайдоров не дышал вовсе.

У него замерло сердце. У него свело под коленками. У него по затылку пробежала капля пота.

Он продолжал смотреть в собственное размытое едва заметное отражение в стеклянных створках шкафа в конце кабинета и умолял тело не предавать его, не поднимать голову и не видеть, как Илья нарушал любые мыслимые и немыслимые границы. И ведь нужно было додуматься ничего ему не запретить. Стоило запретить. Стоило накатать кляузу, донос, стоило сделать всё, чтобы его уволили, или самому уволиться, или прыгнуть с крыши, или что угодно — но не это, не ильёвское всё или ничего, огнедышащее в ухо, от которого плавятся внутренности и шарики едут за ролики, а все вместе едут следом за крышей в никуда.

Илью следовало бы запретить. Запереть в карцер. Выдворить из страны.

Если бы Илья вдруг исчез, в принципе и в данный конкретный момент, Михаил бы вздёрнулся, потому что единственное, на чём продолжал работать его барахлящий грудной движок, было сосредоточение, с которым Илья нюхал его волосы, как если бы пытался унюхать хоть малейшее сопротивление.

От Шайдорова пахло, наверное, только внеземной страстью, сомнениями, готовностью, сумасшествием по Илье и согласием на всё, что он только мог хотеть с ним сделать.

— Ты у меня вот здесь уже, — прохрипел Малинин ему на ухо, но Михаил не увидел, куда он указывал, на шею или сердце, потому что позорно зажмурился. — Наверное, мне надо было просто совратить ученицу и сесть на пару десятков лет, или обрюхатить англичанку, или приударить за медсестрой, чтоб как у всех было, чтоб легче было, но ты, сука, ты, понимаешь? На тебя только клинит. Ты, блять, такой... такой ты. Галстук этот твой блядский, ой, сука. Только на тебя встаёт, сечёшь? Я уже руки стёр, пока на тебя дрочил, блядину такую красивую. Ты у меня уже в мозгу прописался, в сердце, везде во мне, сука, и ладно бы только вставал — я без тебя не могу уже, никогда не смогу, я сплю и тебя вижу, я бодрствую и о тебе думаю, я тебя хочу, я тебя люблю, я тебя ненавижу, — у него сорвался голос, и это могло бы что-то значить, но Шайдоров перестал соображать, будто короткое слово на букву Л отключило его от питания и выбросило в бесконечные пространства космоса, искать путь назад, в наэлектризованное, напрягшееся, резко ставшее чужим тело. — Твоё это благочестие... Да пошёл ты нахуй с этой своей хитровыебанностью, давай всё просто будет, хоть раз в жизни просто, ты и я, я и ты, здесь, без всех твоих «не целуй» и «перестань», потому что ты тоже хочешь, ты мне сам говорил. И мне уже поперёк горла твои принципы, я готов тебя к стенке прижать и выебать, чтоб выебало из тебя всю эту ересь, понимаешь? Да посмотри же ты на меня!

И, сорвавшись следом за голосом, Малинин схватил учительский стул и развернул вместе с Шайдоровым лицом к себе. Сердце подскочило, ударилось о нёбо и упало далеко в бездну, Михаил поднял глаза и окончательно понял, что впускать Илью сюда было отвратительнейшей из идей.

Это был последний оплот его сопротивления, но Илья уже здесь, уже внутри, и это диверсия, спланированная атака, революция; и нет больше Михаила Станиславовича, есть только Миша, Миша, которого любят, хотят и ненавидят, и который чувствует всё то же самое.

— Пиздец у тебя глаза, Миш, — прошептал Малинин, и всё вмиг стало понятно уже Шайдорову.

Не одна его башка была дырявая, у них обоих потекло, кажется, всё.

В его голове красной строкой бежало осознание, что вот, вот сейчас, прямо сейчас они поцелуются, как в кино, в романах, в порно, поцелуются, как если бы всё и правда было просто; Илья возьмёт его лицо в ладони и надкусит его губы, как запретный плод, запрещённый не Богом, но самим Шайдоровым, в котором не осталось сил ничего запрещать. И Илья был близко, так близко, и вкус его языка практически ощущался на нёбе.

— Илюш... — так же шёпотом протянул Михаил, и это оказалось в тысячу раз приятнее, чем он думал. Такое красивое было у Илюши имя, шипучее, не как змея, но как просьба быть тише. — Дверь, Илюш.

Илья Малинин был по-настоящему догадливым человеком, потому что ему понадобилась ровно секунда, чтобы сообразить, что ключ лежит на краю стола, взять его и метнуться к дверям. Щелчок замка заставил мурашки бежать по спине Шайдорова, обернувшийся Илья — замереть, как ледяное изваяние, настолько глубоко-чёрными казались его обычно светлые глаза.

Отсчёт пошёл. Три, два, один.

Дыры в башке превратились в пулевые отверстия. Захотелось взвыть, закричать, засмеяться, простонать, но в самом начале — хотя бы вдохнуть; Шайдоров мог только сидеть, вытянувшись по струнке, и смотреть, как Малинин медленно, но уверенно, сокращал расстояние между ними. В одно мгновение Михаилу мечталось, чтобы это расстояние насчитывало сто световых лет, в другое — чтобы Илья уже был рядом, прямо перед ним, так близко, что будто под кожей.

— Выглядишь, будто школьника на ковёр к директрисе вызвали, — усмешка растянула чуть подрагивающие губы Малинина. Эта дрожь — единственное, что выдавало илюшино безумное желание, ничуть не меньшее, чем у Шайдорова.

Безумное не по силе, но лишь потому, что они оба сходили друг от друга с ума.

В ответ он лишь промолчал. Ладони потели, как у самого настоящего стереотипного школьника, а вычурно неуместный стул, казалось, и вовсе перестал его держать — тело летело куда-то в неопознанные пучины Ада с ускорением больше, чем свободного падения.

— Ты такой красивый, Михаил Станиславович, — голос Малинина стих до едва различимого хриплого шёпота. Он подошёл вплотную и смотрел сверху вниз, как смотрят на солдат перед посвящением в рыцари; и Михаилу действительно захотелось упасть перед Ильёй на колени.

Никто не собирался посвящать его ни в какие рыцари — его готовили к сожжению на костре, как еретика и грешника, его вели к эшафоту, как вечно молчащего партизана, его гвардейцы устроили дворцовый переворот и отправили на казнь к самому жестокому из палачей. И Илья уже заносил свой меч. Никаких рыцарей — только летящие головы, вместе с кукухой, в направлении ближайшей психиатрички.

Это было похоже на смерть, и Михаил чувствовал себя взаправду мёртвым, но лишь потому, что он никогда не был настолько живым, как сейчас — сидящим перед Малининым, которого он хотел и во снах видел, может, любил, как никто, никого и никогда, больше не зашоренным Станиславовичем, но просто Мишей, знающим, что будет дальше.

— Ничего не скажешь? Язык проглотил? — и непонятно было, издевался Илья или просто не знал, жив ли там Шайдоров ещё.

Шайдоров был жив. Шайдоров был готов умереть прямо в эту секунду, если Малинин поцелует его. Шайдоров мог исключительно пялиться, как умалишённый, и мысли в его дырявой башке звучали тарабарщиной, словно он забыл, как это — разговаривать, и в этих мыслях было так непозволительно много Ильи — Илюш, пожалуйста, Илюш, прошу тебя, Илюш, возьми меня, Илюш, поцелуй меня, ради всего святого, Илюш, Илюш-Илюш-Илюш-илюшилюшилюш, — что создавалось ощущение, будто его подсознание внезапно заговорило на чём-то вроде литовского.

Невыносимо горячие пальцы Малинина коснулись его шеи, очертили острую линию челюсти, подбородок, правую щёку — Миша был готов подставить левую, — скулу и, будто мало было, губ. Надавили. Шайдоров не осознал, что послушно открыл рот, как дешёвая игрушка, пока не ощутил шершавость илюшиных пальцев на языке. Захотелось сомкнуть челюсти и переломить ему средние фаланги. Перехотелось существовать.

— Не проглотил, — и всё же, видимо, издевался. Форменно, в своём извращённом стиле. — Тогда скажи, чего ты хочешь.

И, давая возможность выдавить хоть что-то членораздельное, достал пальцы, чересчур мокро начертив клеймо двух параллельных полос на щеке Шайдорова его же слюной. Как же мерзко. Как же блядски возбуждает.

Миша так и не сомкнул губы. Миша только смотрел. Миша чувствовал, как ледяные скульптуры, воздвигнутые в память прошлому, пожирал илюшин огонь, опасно подбираясь к рёбрам. Миша сидел, прижав колени друг к другу, спрятав между ними дрожащие ладони, и не мог понять, чего хотел больше, проснуться или не просыпаться больше никогда, ведь происходящее слишком походило на сон.

Тяжёлая рука Малинина резко опустилась на его колено, как тиски, он сам наклонился сильнее, обернул второй кулак вокруг мишиного галстука и притянул к себе, душа и открывая второе дыхание разом, и всё это было слишком, и Миша просто смотрел ему в глаза, как побитая собака и как самый возбуждённый во вселенной пёс.

— Скажи, — прошептал Илья так тихо, что Шайдоров скорее вообразил, чем услышал. Или просто они были так близко, что Малинин говорил уже его губами. Оттягивая в сторону его бедро, тот, как армия в наступлении, просунул между его колен своё. В радары бокового зрения попал выпирающий через лёгкую ткань спортивок мощный илюхин стояк; Шайдоров понадеялся, что показалось. — Я же вижу, хочешь. Так чего?

Огонь сожрал рёбра. Дыра схлопнулась. Миша, отчаянно краснея от возбуждения и неловкости, раздвинул ноги, запрокинул голову и, как виртуозный пианист, невесомо коснулся кончиками пальцев илюшиной руки на своей ноге. Всё начинало походить на спектакль.

Так, как сейчас, он ещё никогда и никого не хотел.

— Тебя, — выдавил Шайдоров сквозь затянувшийся на шее галстук.

Этого оказалось достаточно, чтобы чернота заполнила весь илюхин взгляд, а его язык — весь мишин рот. Он целовался мокро, отчаянно и требовательно, он был на вкус, как коньяк и конфеты, и немного как электричество, он оставался глыбой, неподатливой и форсирующей всё, что Шайдоров только думал понастроить в качестве обороны. Шайдорову было плевать на оборону.

Он закрыл глаза и впился в на удивление плотные илюшины губы, он обнимал языком илюшин язык, он дышал в илюшино дыхание, он целовался так, как никогда раньше, и, раз не на ком было учиться, видимо, илюшин рот был создан идеальным для его поцелуев.

Отпустив и себя, и своих демонов, Шайдоров вцепился пальцами в плечи Малинина и натянул его на себя, как пуховое одеяло. Тот, не ослабляя хватки на галстуке, повёл другой рукой выше, по бедру, сминая податливую плоть, пока не ощутил, что приторно классические брюки скрывали под собой ровно такой же предательски очевидно твёрдый член, как у него самого. Довольная улыбка в поцелуй на вкус была как жжёный сахар.

— Ноги ещё держат? — спросил Илья, но так и не дождался ответа — потянул за галстук, заставляя встать, и Миша встал, и это было бы позорно, но попросту не было и быть не могло.

Не успев ощутить превосходства в росте, в ту же секунду он оказался прижат задницей к столешнице, Малинин — между его отвратительно пошло расставленных ног. Голова закружилась, но ей было простительно.

Руки Ильи были везде — на шее, в волосах, на ягодицах, они мяли, трогали и ласкали, они забирались под выбившуюся рубашку и портили причёску, они душили и вызывали взрывы в мозгу, когда Илья неаккуратно задевал налившийся кровью член, пока искал, куда бы схватиться. Губы же его были там, где им положено было быть — в плену мишиных губ. Иногда, по неосторожности, зубов.

Растекаясь по столу, Миша уже не мог, и вряд ли когда-нибудь смог бы. Он будто видел подушечками пальцев, когда гладил малининский пресс под футболкой, он будто слышал губами, как Илья едва слышно рычал ему в рот и сбивался с ритма дыхания, он сам будто дышал кожей, заткнутый малининским языком, он был натянутым нервом, полный перемешавшихся воедино ощущений, как комок разврата, падающий в разверзшиеся адовы объятия. Он был весь, целиком и полностью, одной большой эрогенной зоной для илюшиных рук.

И, судя по тому, как Малинин не мог найти этим рукам места, Миша творил с ним вещи ещё хуже, чем он с Мишей.

Запотел, казалось, весь кабинет. Илья, забыв о губах, кусал и вылизывал его шею, превращая кожу в полотно импрессиониста или поле брани — как посмотреть. А Шайдоров боялся открыть глаза, чтобы не увидеть презрительно-зелёный цвет школьной доски и не вспомнить, как ещё сутки назад он здесь рассказывал, кто убил Александра Второго. Сейчас убивали его, безжалостно, но, сука, до нечеловеческого приятно.

— Я хочу тебя, Илья, — сорвалось с его истерзанных губ что-то предельно глупое. Миша хотел было помолиться, чтобы Малинин не услышал, но он услышал, и румянец на щеках загорелся по новой.

— Я понял, — просипел тот ему в шею, оставляя очередной след от укуса и нервно пытаясь растянуть узел на галстуке. Они начали раздеваться? Миша не был готов к тому, что они начнут раздеваться.

На самом деле, был, если судить по рукам, которые сами собой начали стаскивать с малининских плеч дурацкую олимпийку.

— Нет, Илья, я хочу...

— Да понял я, понял!

— Нет, стой.

Если бы то усилие, которое Шайдоров потратил, чтобы отодрать Илью от своей шеи, можно было оценить, Миша давно бы обанкротился. Малинин глядел на него не то осуждающе, не то с восторгом, и Шайдорову стоило многого — точно банкрот — не сойти с ума от вида его взмокшего лица, безумного, полного первородного возбуждения.

Миша выдохнул. Схватил забытую стопку коньяка и опрокинул себе в рот, каплями пачкая ворот рубашки. Поморщился, но не закашлял, посмотрел Илье в глаза и резко — даже чересчур — сунул ладонь ему в штаны. Влага выступившей смазки и пота испачкала пальцы. Можно было бы обвинить коньяк, но не прошло и секунды, а Шайдоров никогда не чувствовал себе трезвее.

Чуть не упав, Малинин опёрся руками о стол по обе стороны от Миши и шумно вдохнул. Вдох получился рваный. Зрачки блестели, ресницы дрожали. Шайдорову иррационально доставляло удовольствие, каким Илья становился из-за него одного.

— Ты хочешь подрочить мне? — не своим голосом переспросил тот. — Или чего ты хочешь?

Его взгляд был похож на прицел. Он ждал, как охотник, как притаившийся тигр, но они оба понимали — он знал, что Миша ему ответит.

Сжав его член сильнее, Шайдоров решил забыть, что обещал себе никогда в жизни не материться, и прошептал, так уверенно, как только умел, зная, что Илья поймёт, что он имел в виду — и принципы, и его самого, и эту блядскую жизнь:

— Хочу, чтобы ты меня выебал. Просто выебал, — просто не бывает, ни до, ни после не было и не будет, но сейчас Миша просто хотел оставить мир за запертой дверью кабинета и илюхин член внутри. Хотел грубо, резко, в самом прямом из смыслов, чтобы в его голове и правда не осталось всей дурости, всего прошлого, всяких сомнений и страхов, чтобы в его голове был только Илья, и в нём — Илья, и везде — Илья. И любви хотел. И всего одновременно. — Выеби меня, Илюш.

В одном только онемевшем Малинине читалось, как он представил это. Конкретно это, всё это, то, что Миша просил. Здесь, на этом столе, с криками, с руганью, так, будто он брал бы не его тело, но его душу, наплевав на мерзотную плесневелую зелень школьных стен и отзвуки праздника из-за окон.

И пока это читалось, Илья молчал. Стоял недвижимо, едва ли дышал, едва ли на самом деле о чём-то думал, словно не он говорил об этом несколько минут назад, словно не думал, что Миша так же сильно сошёл с ума.

Может, Шайдоров сказал что-то не то. Может, нужно извиниться и уйти. Может, прижать к себе и не дать уйти Малинину. Может, всего этого не было нужно, никогда, может, они ошиблись, когда хотели зайти так далеко, а может, ошибся Миша, когда решил, что Илья всерьёз. Может, пора вернуться к дочке в пахнущую отчаянием квартиру, в одиночество, в пьянство без алкоголя, в стопки тетрадей и бессмысленные доклады, пора поставить сорвавшийся в искушение состав обратно на рельсы, удалить номера, порвать этот чёртов галстук, уехать в Сибирь — точно, в Сибирь, где никто не узнает, не напомнит, как он неумело растоптал всё, что мог иметь.

Надо же было такое сказать. Надо было думать.

Это не коньяк. Это Шайдоров окончательно ёбнулся.

— Блять, — вдруг прорычал Илья и вцепился пальцами в звенящую бляшку ремня на шайдоровских брюках. — Сука, ты...

— Илья, — позвал Миша и зачем-то рассмеялся.

— Что же ты со мной делаешь, сука. — Малинин выдернул и ремень из шлевок, и пуговицу из петли, и чуть не порвал молнию; Малинин, наконец, развязал его блядский галстук и сжал в кулаке, расстегнул рубашку так, что чуть не отлетели пуговицы, и впился зубами в мокрое от пота адамово яблоко. Малинин ёбнулся тоже. — Какой же ты, какой ты...

— Илюш...

— Пиздец, Миша, я люблю тебя.

— Илья!

Это было похоже на стон.

Это и был стон.

Его, должно быть, услышала вся школа, услышал Дьявол, услышал Бог, все услышали — и пусть слышат. Обхватив пальцами оголённое бедро, Илья задрал его ногу так, что чуть не треснули брюки, и принялся неумело стаскивать их вместе с ботинками. И Миша пытался бы помочь, но он был слишком занят, стараясь удержаться на ногах, до синяков вцепившись в илюшину спину.

Брюки ударились о стену и жалобно шлёпнулись об пол. Безнадёжно испачканное смазкой бельё полетело туда же. На Шайдорове жалко болталась одинокая смятая распахнутая рубашка, и ему отчего-то до бликов перед глазами нравилось стоять практически голым перед ещё одетым Малининым. Наверное, он был прав. Наверное, у Миши всё-таки были кинки, о которых он сам не знал.

Он издавал звуки, хрипло-стонущие, которых от себя никогда не слышал. Он спотыкался о мысли, которые ещё никогда не приходили ему в голову. Он хотел вещей, которых стыдился ещё полчаса назад.

— Больно будет — скажешь, — сообщил Илья, измазал пальцы в естественной смазке так откровенно стоящего мишиного члена, плюнул на них же для верности и толкнулся внутрь на половину фаланги.

Было ли этого много? Нет. Было ли этого мало? Тоже нет. Этого было достаточно, чтобы Шайдоров задохнулся — ему резко перестало хватать кислорода. А Илья двигал пальцем всё глубже, глубже, пока не упёрся костяшками в плоть, и боль была, но желания было больше.

Надо было зашторить окна, и не потому, что неведомое чудище могло бы подглядывать, а потому, что косой свет, падающий полосами на лицо и илюшину спину, не давал сделать вид, что подглядывать не за чем. Всё было, как на ладони, от капелек пота на лбу до искусанных дрожащих губ, так вульгарно распахнутых навстречу чужим губам и кончикам пальцев. Весь Илья был на ладони, выразительно стойкий, насаживающий Мишу на свои пальцы, как перчаточную куклу, будто всё на свете знающий и умеющий. Миша ничего не знал и не умел, но по неведомым ему причинам понимал, что всё происходит так, как нужно.

Шумные рваные вдохи медленно окрашивались тихими стонами, и во рту пересохло, и в глазах рябило, но синхронно движениям малининской руки по телу разливалось тепло, схожее со сладким сиропом, и липло ко всем поверхностям, заставляя забыть, что ещё вчера было до посинения холодно.

От Малинина жарило, как от печки, его язык щекотал кожу над грудью, его бёдра прижимали бёдра Шайдорова к столу, не оставляя и шанса выпутаться, вырваться, передумать, но упирающийся в левую ногу, заброшенную на его пояс, стояк уничтожал любые сомнения. Не о чем было передумывать. Не о чем было думать.

Второй палец — и по венам пошёл электрический ток.

Третий — и Шайдоров начал сомневаться, что он вообще человек, а не комок нескончаемого илюшиного имени, не один громкий невыстраданный стон.

То ли коньяк ударил в голову, то ли воздуха категорически не хватало, но Миша перестал понимать, где он, кто он и зачем он, и Илья, казалось, целовал его во все места сразу. От одной только мысли «Илья Малинин трахает меня пальцами» и догнавшего её «на моём рабочем столе» не то поплохело, не то стало так хорошо, что само вырвалось, надорванное, жалостливое:

— Илья-я.

— Да, родной? — отозвался илюшин голос со стороны его груди.

Шайдорова впору было откачивать.

— Илюш.

— Ты меня зовёшь или просто стонешь?

И он, самый умный человек на планете, на пару секунд остановился, оторвался со своим чёртовым языком от мишиной кожи, чтобы дать хоть немного отдышаться и сформулировать мысль. Наверняка в следующее мгновение он пожалел, потому что Шайдоров, чья крыша съехала совсем не туда, просипел, как молитву:

— Можешь позвать меня по имени-отчеству?

— Ч-чего? — опешил тот, видимо, забыв, что сам говорил: Шайдоров полон неожиданностей и окончательно сбрендил.

— Михаил Станиславович. Я Михаил Станиславович. Можешь? Пожалуйста.

— Я помню.

— Пожалуйста.

В глазах Ильи читалось незамысловатое «пиздец», и Шайдоров был с ним как никогда согласен.

Малинин клал хер на субординацию. Малинин никогда его так не звал. Малинин, на мгновение точно, готов был выругаться и свалить куда подальше, но не стал, вместо этого прокатив это, новое для них обоих, имя по языку. Туда-сюда, пару раз, беззвучно, одними губами, но этого было достаточно, чтобы они оба поняли:

Вот сейчас.

— Я недооценил ваши кинки, Михаил Станиславович, — с демонической ухмылкой, убийственно зловещим лепетом сказал Илья ровно перед тем, как резко вынуть пальцы и одним движением, будто и вовсе без усилий, перевернуть Шайдорова к себе спиной. — Откроете для меня?

Он пошарил по карманам и швырнул на столешницу презерватив, тут же впиваясь зубами в торчащие мишины позвонки на шее. У того не хватало рук — вот совсем не хватало, он едва держался, чтобы не распластаться по столу, как бесформенное желе, вцепившись в его край обеими, и те дрожали так, что он понимал: рано или поздно его прижмут к этому блядскому столу и по-настоящему, должным образом, просто выебут, и ему понравится, и ему будет хотеться ещё.

Это было даже смешно — то, как быстро он превращался в недотраханного шестнадцатилетку, мечтающего лишь об оргазме.

На шею внезапно легла мягкая ткань, безошибочно интерпретированная, как галстук, но больше похожая на петлю; Илья схватил концы в кулак, обернул вокруг ладони пару раз и с такой силой потянул на себя, что Миша едва ли на пол не рухнул. Ноги не держали больше, да и не нужно было — Малинин с этим справлялся на отлично.

— Я попросил открыть для меня, Михаил Станиславович, — непозволительно строго процедил ему на ухо Илья, всё сильнее оттягивая его шею галстуком назад, до того, что голова Шайдорова практически легла ему на плечо. В растянутом нутре было холодно и до обидного пусто, а и без того колом стоящий член будто налился ещё сильнее, выдавая, как чертовски Мише это нравится, и этого было много, и это было так контрастно, и Миша был посреди всего этого, нагой и беспомощный, и это было то, что нужно. — Я жду.

— Обними меня прямо сейчас, иначе я упаду, я, блять, упаду и не встану, — пробормотал он так искренне, что можно было счесть за исповедь, но грех был только впереди.

И Илья обнял, поперёк груди, крепко, недвижимо, и в его руках уверенность сносила башню. Шайдоров на пробу оторвал руки от столешницы и всё-таки упал, но в илюхину стальную хватку, всем весом. Илья удержал, как пушинку.

Упаковка поддалась трясущимся рукам с третьего раза, ноги покатились окончательно, Миша успел только отдать резинку Малинину и врезался бы рёбрами в стол, но Илья не дал. Это было как священное писание откровенно — Илья бы не дал ему упасть никогда в этой жизни.

— Тебя это правда так возбуждает? — недоверчиво уточнил он из-за спины, спуская штаны с бельём и растягивая презерватив по стволу. От строгости не осталось и следа, но Шайдорову, честно, хватило.

Ещё один такой приказ — и он кончит в тот же миг.

— Больше, чем ты себе представляешь.

— Ты, когда говорил про выебать, имел в виду прямо выебать?

— А ты?

— Не знаю. — Илья медлил, и это было слишком непростительно, поэтому Миша обернулся через плечо и заглянул ему прямо в глаза, чеканя:

— Грубость. Жёсткость. Я хочу быстро. Да, меня это очень возбуждает. Нет, мне не будет больно. Я хочу, чтобы ты меня разложил на этом столе и выебал, Иль...

Договорить ему не дал Малинин, снова затянувший галстук до невольного хрипа. Он одним движением руки смёл со стола бумаги, рюмка звонко разбилась о пол, и той же рукой он резко, почти до удара, прижал Шайдорова грудью к лакированному дереву. Наклонился, укусил за ухом и прошептал:

— Мне тоже нравится грубо, жёстко и быстро, Михаил Станиславович.

И в противоположность словам медленно, но уверенно вошёл до самого конца.

Шайдоров простонал так натужно и громко, так откровенно, так искренне, что на этом стоне можно было основать новую религию. Внутри черепной коробки взорвалась сверхновая.

Он в одно мгновение перестал быть учителем, перестал быть Михаилом Станиславовичем, Мишей тоже быть перестал, он вообще — перестал быть как личность. Остался лишь человек в руках другого человека, расхристанный на столе, защищённый от мира только рубашкой и чужой могучей спиной, и в этом человеке были сосредоточены всё удовольствие, вся боль и вся любовь, которые когда-либо рождала Вселенная.

Внутри горело и тянуло, и нужно было бы подождать, со всем на свете — подождать, с жизнью, с мечтами, с сексом, но Илья чуть вышел и вошёл снова, и снова, и снова, сильно, чётко, с каждым разом выходя всё дальше, с каждым разом вгоняя всё глубже, хотя куда уже — глубже. Шайдоров закрыл глаза, и остались только эти толчки, воистину грубые, но такие необходимые. Толчки и илюшино сбитое дыхание. И голос. Кажется, он звал Михаила по имени.

Михаил позвал его тоже. Один раз, два. Сорвался на стон — позвал опять. Громче и громче, уже не отдавая себе отчёта, что это стучало не его сердце, но его локти по столу и ножки стола по полу, заблудившись в пространстве и времени, потеряв значение имени Илья.

Это не было быстро, но это было резко, так, что карандашница перевернулась и ручки посыпались на пол, так, что стол жалостливо скрипел, так, что член ударялся головкой снизу о столешницу. Малинин держал его за пояс и натягивал до победного, бил прямиком по простате, каждый блядский раз, и Шайдоров уже попросту не успевал вдыхать между стонами, ставшими больше похожими на крик.

Выступили слёзы, но упавшие на лицо волосы спрятали их от всего мира, оставив на откуп лишь Мише — и это было слишком.

— Быстрее, быстрее, — выстонал он еле-еле, и по его голосу было так очевидно, что он на грани того, чтобы заплакать.

Илья то ли не заметил, то ли понял, что эти слёзы не означали боль — всего лишь эмоций было так много, что им не осталось в Шайдорове места. И он, запустив одну руку под рубашку, сжал его плечо и действительно начал толкаться быстрее, ещё энергичнее, вдалбливая Мишу в несчастный стол, вдалбливая туда же все его и свои стоны, все упущенные месяцы, все лишние сказанные друг другу слова.

Встряхнув волосами, Шайдоров запрокинул голову назад и едва сумел сфокусироваться. Подумал, что лучше бы всё-таки весь кабинет запотел, потому что, хоть и очень неотчётливо, невнятно, расплывчато, в стекле шкафа отражался он — грудью на столе, весь мокрый, стонущий чужое имя, а за ним — Илья, бессовестно вторгающийся в него, как во вражеское государство, с дерзостью и жестокостью главнокомандующего. Отвратительно.

Настоящее искусство.

— Илья... Илюш, я сейчас... — слова давались с титаническим трудом.

— Да, да, мой хороший, да, я тоже, — Малинин и сам едва говорил. Секс выбил из его памяти все просьбы о грубости, об обращении, и он наклонился, чтобы коснуться губами обнажившийся из-под задравшейся рубашки позвоночник. Протянул руку с плеча вниз, под стол, нашёл совсем влажный от смазки член Шайдорова и обхватил пальцами — господибоже. — Я тоже, тоже.

Илья дрочил ему в ритм собственных движений, Илья ускорился до того, шлепки бёдер о бёдра будто слились в один, Илья выстанывал что-то между «Миша, Мишенька, «давай» и «блядство», Илья доводил его до исступления и совсем того не стеснялся. Илья был везде, Илья смотрел на него из окон, Илья занял весь его рот своим именем, Илья был воздух и стол под грудью, Илья гладил его бока и бесцеремонно ебал его, так же дерзко, как его об этом попросили; Ильёй было всё и всем был Илья, Ильёй заболел его и без того нездоровый мозг, Ильёй звали его новое обновление всей операционно-нервной системы, Илья, Илья-Илья-Илья.

Миша продержался ещё десять секунд — ему казалось, что лет пять, — и кончил, крича это блядское «Илья!» на всё пространство видимой Вселенной, ему в кулак, немного на линолеум и блок питания. Его тряхнуло, так, что подбородок ударился о столешницу, свело пальцы ног до боли, и оргазм сам был — сплошная боль, так это было долго, ярко и ошеломляюще. На секунду показалось, что он перестал видеть и слышать, на ближайшую вечность — говорить.

До конца не научившись заново дышать, Шайдоров отдалённой частью сознания, не унёсшейся в астрал покорять вершины блаженства, осознал, как Малинин толкнулся ещё дважды в непроизвольно сжавшийся проход, навалился на него всем телом и прорычал в его спину очередное ругательство, изливаясь следом. Илью дёргало, дёргало сильно, и Миша не мог поверить, что его, наверное, дёргало так же.

Какая ёбаная пошлость — кончать одновременно.

Миша рассмеялся, понимая, что у него нет ни сил, ни желания вставать, и что у него так или иначе не получилось бы, потому что Малинин прижимал его всем своим весом к столу.

— Иди сюда, — услышал Шайдоров за секунду до того, как Илья сгрёб его всего в свои объятия и сполз вместе с ним на пол.

Сидеть на линолеуме было холодно, особенно обнажённой разгорячённой кожей, но Миша промолчал, положил голову Малинину на грудь и позволил зарыться пальцами в свои и без того растрепавшиеся волосы — не для того, чтобы схватить и оттянуть, а просто чтобы мягко перебирать, дыша в темечко. Нежно. Шайдоров не знал, что Илья может быть нежным.

— Дай ладошку, — попросил он и, только Миша едва-едва приподнял руку, сплёл их пальцы в один неловкий, но правильный замок. — Ты живой там?

— Пиздец, — только и ответил Шайдоров, закрывая глаза.

— Согласен, пиздец. Если я выкину презик тебе в мусорную корзину, что уборщица подумает?

— Что я потрахался с контурной картой, наверное.

Смех у Ильи был, однако, звонкий. Он обнял Мишу крепче и мазнул губами по виску, а Миша думал, что ему, наверняка, хотелось пойти покурить. Не пустит. Миша решил — не пустит.

— Шутишь, значит точно живой. Да и похуй на уборщицу, ты так орал, что, наверное, уже даже голуби знают, что мы ебёмся.

— А мы ебёмся?

— Ну, поебались. И, надеюсь, ещё поебёмся. И, боже, ты заразен, мне всё больше стыдно материться в твоей святыне науки, тьфу, блять, сакральное место, — Малинин, не переставая посмеиваться, попытался выбраться из объятий и снять презерватив, всё одновременно, но, кажется, сам из себя выебал координацию. — Давай, поднимайся, голая жопа замёрзнет.

Вместо вразумительного ответа Шайдоров промычал что-то похожее на согласие и позволил Илье поднять его на ноги, усадить на упавший в какой-то момент стул и всунуть в руки салфетки. В сон не клонило: Миша попросту забыл, как это — базовое существование. Тело ощущалось пустым, сердце колотило по рёбрам ещё быстрее, чем Малинин по его простате, и казалось, что от кончиков его пальцев можно обеспечить электричеством всю школу. Может, город.

— На, накинь, — протянул Илья свою олимпийку и сам завернул Шайдорова в куртку, так ласково и аккуратно, как крутил свою фирменную шаверму Ашот на углу у школы. 

— Не знаю, где ты этого нахватался, но трахаешься ты, как боженька, — бормотал он себе под нос, пока шагал к мусорке всё-таки выкинуть использованную резинку и натягивал треники обратно, и то, скорее всего, чтобы не дать ситуации скатиться в кромешный позор. Миша отмалчивался. У Малинина на языке вертелась сплошная чушь. Наверное, спасать было уже нечего. — Не обессудь, я имею в виду, что, глядя на твоё сложновыебанное лицо, можно подумать, что по ощущениям секс с тобой — ровно как трахать стол. Но, честно, я думал, я кончу через минуту. Может, это просто я так по тебе сохну, не знаю, — Илья подошёл к шкафу и распахнул створки, заглядываясь на ассортимент всякого печенья, учебных пособий и забытой столовской посуды. — Чай будешь?

У Шайдорова вынули сердце и сунули туда Илью, иначе он не мог объяснить, почему от одного вида на Малинина становилось так тепло и уютно, словно ему снова девять и мама подоткнула ему одеяло перед сном.

— Я тоже люблю тебя, — выдал Миша в солнечное пространство кабинета, не подумав, что на предложение чая отвечают по-другому. Да даже на предложение руки и сердца — тоже по-другому. На что вообще так отвечают?

Илья обернулся так резко, что лет через десять ему наверняка понадобятся услуги остеопата. Хорошо, что у Шайдорова было зрение минус два, потому что такого искреннего выражения чистейшей первородной влюблённости на илюшином лице не выдержало бы его странное, поменянное на Илью сердечко.

— Штаны надень, горе ты моё луковое, — усмехнулся ему Малинин, доставая сахарницу. — Чёрный или зелёный?

— Зелёный. И поцелуй меня ещё раз.

И Илья поцеловал, и даже не один раз, и только отшутился, стоило Мише возмутиться, что на его брюках не нашлось пуговицы.

***

Солнечным августовским вечером Миша поехал встретиться с Даной на нейтральной территории, чтобы обговорить, как в следующем году они будут отдавать Машу в школу — нужно было озаботиться тем заранее, выбить место, а Миша привёз с собой артиллерию доводов, почему дочка должна ходить в его среднюю №210, даже если Дане до неё далеко. При встрече Дана его даже обняла, пусть и как-то официозно, и пояснила, что Машка с отчимом, развлекается в парке, вернее, с будущим отчимом — Матвей сделал предложение.

Миша был за неё несказанно рад, честное слово.

— Слушай, Шайдоров, а ты выглядишь… — начала было она, но Миша не дал договорить, потому что сам прекрасно знал, как выглядит в последнюю неделю заполошной подготовки к новому учебному году.

— Что, полумёртвым? — посмеялся он, но Дана покачала головой и потрясла его своим ответом.

— Счастливым.

Это не было какой-то новостью, но всё равно поражало каждый раз. Много людей успели сказать Мише, когда он вышел после долгого, наполненного любовью летнего отпуска, что он выглядел как-то иначе. Кто-то говорил, вдохновлённым на новые свершения, кто-то — отдохнувшим и спрашивал, куда это Миша так успешно смотался. Илья, в основном, говорил, что он выглядел, как откормленный и довольный пигнвин, что бы это ни значило.

А там, в кафе, Миша лишь улыбнулся сам себе, пожал плечами и спросил у Даны про её жизнь. Как она сменила работу, как там подготовка к свадьбе, как слетали с Машкой в Казахстан показать, где родители родились. Миша не полетел, потому что не позвали, но планировал в следующем году — взять с собой и Машу, и Илюху, наведать семью, вспомнить, как степи пахнут. Разговор шёл комфортно, они даже смеялись, совсем не в стиле их напряжённых коротких диалогов зимой — отдохнули оба, наверное, или просто окончательно влюбились не друг в друга, кто знает; и всё время, пока они говорили, мишин телефон на столе загорался новыми и новыми уведомлениями. После, наверное, двадцатого, Дана кинула на экран недовольный взгляд и спросила, будто недовольная:

— Чего там от тебя он хочет?

— Кто?

— Малинин, — она кивнула на опять загоревшийся экран, где аккаунт, по привычной манере Миши и ввиду безопасности на работе подписанный полным легальным именем, прислал ему какую-то гифку. — Что-то опять по работе?

Разблокировав телефон, Миша быстренько взглянул на последние несколько сообщений.

Илья Романович @raspberryboi

будешь скиттлс? 16:32

я в магаз зашёл и решил что тебе надо попробовать радугу 16:32

потом вспомнил что ТЫ УЖЕ ахахахахах 16:33

я шучу но может ты любишь какой-то особенный скиттлс?? 16:33

энивей если нам что-то надо ты скажи пока я не ушёл. чай взял и твой сраный сельдерей тоже 16:34

— Ага, осуждает мой примитивный и пресный подход к жизни, — Миша спрятал улыбку в краешке кофейной чашки.

— Серьёзно?

— М-гм. Настаивает, что должно быть порадужнее.

На дворе был четверг. У них с Ильёй сложились собственные странные ритуалы, и по четвергам они вместе готовили хитровыебанные блюда и устраивали себе романтический ужин с дебильными боевиками на фоне. И ещё устраивали очень романтический секс после, но это не только по четвергам.

Они съехались. Точнее, Миша съехал к Илье, потому что вернулся одним вечером в свою одинокую, грустную, так за три года и не обжитую съёмную однушку, и понял, что никогда больше не хочет просыпаться один. Илья вытащил его из этой однушки сам, Миша бы никогда в жизни не сказал о том вслух, и даже не был против того, чтобы он перевёз с собой упорядоченный хаос умывалок на раковине в ванной, строгий порядок, в котором должны были лежать вещи в комоде, и процедуру заполнения холодильника после закупки снизу вверх. Миша был ему за то благодарен, даже если Илья иногда специально менял местами молоко с соками или не перекладывал яйца из картонки в предназначенное для них отделение — Илья же его загоны терпел и подстраивался, ни слова не говорил, когда Миша собирал по полу и стирал его носки, а потом раскладывал по цветам в третьем ящичке снизу.

Они, конечно, всё ещё друг друга раздражали в мелочах, иногда нарочно, Илья вот целовал его посреди фильма, а Миша прятал шоколадки до обеда, но в основном они просто любили. Илья всё ещё улыбался, но делал то гораздо чаще, и даже немного подуспокоился. Миша позволял себе улыбаться тоже.

Словами через рот они поговорили ровно один раз, наутро после того выпускного, у Миши ещё дома. Они приехали тогда под вечер, попытались создать видимость ужина, а на середине нарезания сыра, пока Илья искал в холодильнике хлеб, Миша опять нашёл его губы своими — искать было больше не нужно, на самом-то деле. Илья тогда взял его прямо на кухонной столешнице, а потом и в кровати, а в конце вытирал его слёзы и уснул, так и не выпустив из рук.

А утром, когда Илья готовил завтрак, Миша выполз из комнаты, надев водолазку, чтобы самому не видеть следы на своём теле, сел напротив и начал:

— Илья Ро… Илюш.

— Господи, только не говори, что у тебя мозги обратно вывернулись и ты мне сейчас будешь лекции читать, как это всё грешно и какой ты серьёзный человек, — Илья тогда закатил глаза и отложил лопатку на стол рядом с собой. В сковородке шкварчало что-то похожее на шакшуку.

— Нет. Не знаю. Я просто хотел спросить.

— Лучше не стало.

— Иди в жопу, — цокнул языком Миша. Илья, как всегда, только хищно улыбнулся, собой бесконечно довольный. — Ты просто сказал так… “ебёмся”. Я не хочу с тобой “ебаться”.

— Мне так не показалось, — ответил Илья совершенно серьёзно, но в глазах танцевали бесята.

— Илья! 

— Извини, — поймал он летящую в него обёртку от конфеты. — Ты реально с таким постным лицом через стол хочешь это обсудить?

Ситуация, конечно, гораздо больше походила на то, как школьник пришёл маме отчитаться за плохую оценку, но Миша планировал не сдаваться и позориться до конца, как и его, вроде бы, новоиспечённый парень. Парень ли — вот, что ему так нестерпимо нужно было узнать.

— Да, — кивнул он. — Просто пойми, я не хочу так. Даже если у меня мозг через член вытек. Если ты правда только за этим ко мне, скажи сразу, чтобы я…

— Шайдоров, ты дебил? — перебил его Илья, будто не понимал, с каким трудом Мише давались слова. У него, кажется, слова и поважнее трудностей не вызывали никаких. — Я люблю тебя, или ты русский забыл?

Нечеловеческая простота, с которой Илья признавался в чём-то столь страшном, столь монументальном и непонятном, сводила Мишу с ума похуже собственных взаимных чувств. Приходилось настаивать, чтобы не растечься:

— Я подумал…

Илья тогда вздохнул, выключил газ на плите и подошёл, чтобы сесть на стул рядом с Мишей. Взял его лицо в ладони и заставил на себя посмотреть, пока говорил:

— Давай договоримся на берегу: я тебя люблю, а ты перестаёшь думать. Я люблю тебя, твои конченые принципы и твою дочку, и ты пытаешься с этим смириться, и если что-то не получается — подойди ко мне, я доступно объясню, где ты неправ. Хорошо?

— Хорошо, — сдался тогда Миша под малининским напором, а ещё потому, что Малинин был, как всегда, прав. Конечно, тяжело было остановить от загонов заточенный только под сомнения за десяток лет мозг, но Миша пытался, а когда Малинин притянул его к себе и аккуратно поцеловал, не открывая рта, ведь Миша будет артачиться, что ещё зубы не почистил, стало даже полегче. — Илья?

— Да?

Миша чувствовал себя таким лёгким, наполненным и пустым одновременно, тело чуть ныло, зато сердце перестало. Подрагивающие руки он устроил на боках у Ильи, лбом коснулся его лба и вспомнил, что полгода назад не ответил на дурацкий вопрос.

— Знаешь, каково это — руководить тридцатью самовлюблёнными лбами, которые уже знают, что им от жизни нужно? — прошептал он. Илья, казалось, даже сначала не вдуплил, о чём речь. — Проще, чем одним, который только сейчас понял.

— И что ты понял? — улыбнулся Илья.

— Что от жизни мне нужен ты. Ты и Машка.

В той парадигме дальше и жили, просыпались вдвоём, а Илья ему всё равно на постой снился, строили планы, как отбиваться от любопытных школьников и коллег, раздавали дубликаты книжек и техники по друзьям, Миша — ещё и с родителями познакомился. Ритуалом пятниц стали большие семейные вечера раз в две недели. Ответный позор он сохранил для Ильи на следующий год, когда подуспокоится, потому что внезапно получивший доступ к тому, о чём бесконечно долго грезил, Малинин, стоило закрыться двери, не мог от него отлипнуть — даже не обязательно целовал, мог просто стоять рядом, ткнувшись носом в плечо, и дышать, а Миша впервые в жизни понял, каково это — быть кому-то нужным.

И на работу он уже пару раз приходил без галстука. Всё ещё в рубашке, конечно, ведь учебное заведение, но иногда — даже в разных носках. И выпрыгнуть в окно от малейшего стресса больше не хотелось.

А на дворе был четверг, и Миша уже пару раз чихнул. И немного пролил кофе, перекидывая другую ногу на ногу. Это всё равно было просто суеверие, и не такие мелочи выдали его Дане с потрохами, когда она, наконец, догнала и спросила:

— О, Господи, это правда серьёзно? — когда кофе уже был допит, а поздний ланч почти доеден.

— Может быть, — таинственно улыбнулся Миша.

— Ты реально влюбился?

На это Миша уже ничего не сказал, только глупо продолжил улыбаться собственной тарелке. Илья опять написал что-то про скиттлс и дурацкие тележки в местном супермаркете на районе, которые плохо поворачивались налево.

— Надеюсь, ты с ним счастлив.

А об этом быть таинственным совсем не хотелось.

— Счастливее всех на свете.