Work Text:
Для Ильи все стало понятно, когда он в упор уставился на Холландера, а тот часто заморгал и отвел взгляд. Не испуганный, не раздраженный, не тот, какой бывает, когда на тебя пялится неприятный человек, и ты, не желая вступать в конфликт, решаешь трусливо втянуть яйца и избежать столкновения.
Нет.
Быстрое движение бровями, поджатые и тут же раскрывшиеся губы, мелькнувший между ними язык.
Холландер смутился.
Господи.
Разумеется, Илья все понял. Стало очевидно, что надо его валить, кто же упустит такой шанс. Илья приучен искать возможности и выгрызать их с мясом, если потребуется. Жесткое воспитание выковало из него то, чем он стал, а стал он — победителем. И это распространялось не только на спорт, но и на остальные сферы жизни тоже.
Илья привык добиваться желаемого, и в момент, когда Холландер отвел взгляд и быстро-быстро заморгал, он стал тем, чего Илье захотелось с непреодолимой силой.
И вот это, конечно, был номер.
«Первый и единственный», — прочитал он в темных глазах после, вместе с осознанием, что именно между ними только что произошло.
Первый и единственный раз — или первый и единственный человек, с которым Холландер оказался способен на такое?
Илья не знал, но тогда ему было достаточно.
***
Раз за разом получая то, чего хотел — а Илья не стеснялся брать даже то, что ему на первый взгляд отдавали не слишком охотно, — он ловил себя на странной мысли: ему мало.
Иногда между Холландером и Холландером тянулась вереница недель, вечеринок, девушек, парней и мыслей.
Сообщений от «Джейн».
Обычно они не обсуждали ничего такого: игры, знакомых, время встреч. Холландер редко позволял себе что-то большее, а вот Илья — часто. Ему нравилось представлять, с каким лицом читают его сообщения, и пусть он никогда не видел подтверждения своих фантазий, одна мысль о том взгляде — смущенном и, надо же, оценивающем, — наполняла его радостным предвкушением. Потому что за тем «первым и единственным» последовали второй и последний раз, третий и последний, четвертый, пятый... И, если говорить начистоту, теперь о «последнем» не шло и речи: Холландер отдавался ему с такими доверием и страстью, что это походило на одержимость.
Илья был жадным. Ему хотелось сожрать это смущение, слизать с гладких солоноватых от пота плеч и собрать губами с неярких веснушек. Всякий раз, глядя на изгибающуюся крепкую спину, хватаясь за широко расставленные бедра и погружаясь внутрь, туда, где сжимало так жарко и сильно, он на время терял связь с реальностью, превращаясь в кого-то другого.
Дома Илья часто был «педик» и «размазня», а с Холландером — «боже, да» и «еще».
Илье нравилось быть «боже, да» и «еще». Нравилось шептать на смеси языков то, что никогда не произнес бы вслух, не будь он по самые яйца в отзывчивом, горячем, ласковом жаре чужого вздрагивающего тела. Не будь он по уши в...
Холландер целовал его как дорвавшийся, как сумасшедший, и в этом они были одинаково поехавшие. Холландер бормотал:
— Ужасный, — и сминал его губы, вталкивал язык в рот, а пальцами оттягивал взмокшие от пота волосы, и Илье нравилось.
— Абсолютно... кошмарный, — вздрагивал Холландер, запирал его в замок из собственных рук и ног, жал в себя, раскачиваясь вместе с ним и горячо дыша в висок.
— Такой... — задыхался Холландер, выцеловывая его под челюстью.
Ласковый, готовый принять все, что Илья только пожелает ему дать.
Илья плыл, плыл, плыл.
Илья хотел дать ему все.
***
Раз за разом, из раза в раз.
Там Илья — «о боже, да», а дома — «ты должен», «ты мало стараешься», «ты лентяй».
Дома давили стены, и все, что было там, в просторных номерах, в чужих апартаментах, в другой жизни — отдалялось и становилось зыбким и ускользающим, как обрывок счастливого сна. Ты забываешь основной сюжет, но помнишь самое важное: чужое срывающееся дыхание на своей щеке, влажные темные глаза из-под подрагивающих ресниц, приоткрытые мягкие губы, с усилием выталкивающие «чуть медленнее» и «да, так хорошо». Горячие руки на шее и спине, язык под пупком, становящийся с каждым разом все увереннее рот на члене. Пальцы, мнущие кожу под яйцами — всегда снаружи, никогда внутри. В первый раз Илья дернулся, но, наткнувшись на насмешливый взгляд, стерпел и притворился, что ему свело ногу.
Холландер сделал вид, что поверил.
Оргазм был ослепительный, как вспышка на солнце.
Дома эти ощущения выцвели и поблекли, осталось только «должен» и «лентяй».
— Разденься и подрочи для меня, — приказал Илья, облизывая жадным взглядом слишком маленький экран телефона.
Ему так сильно хотелось нырнуть туда и оказаться рядом, в этом мягком приглушенном свете прикроватной лампы. Смотреть с непозволительно близкого расстояния и трогать, мять, сжимать и гладить.
Но он тут, а Холландер — там. Послушный, гибкий, готовый и бесконечно далекий.
— Сожми... Чтобы не кончить, — выдохнул он, жадно впитывая облизанные желтым светом пальцы и ярко-розовую глянцево поблескивающую головку.
Слова разлетаются, как сбитые шаром кегли, однако его понимают.
— Ой, пошел ты, — но рука послушно сжимается у основания члена — ровного, крупного, такого, который хочется взять в рот просто потому что он красивый. Илья в жизни в таком не признается, но он тот еще ценитель красоты.
— Я бы с удовольствием, — сглотнул он и сжал себя через штаны. — Но... А можешь засунуть в себя пальцы?
Обреченный смех по ту сторону маленького экрана лучше всякого «да» говорит: «для тебя я сделаю все, что захочешь».
Илья тоже.
***
Мысли рассыпчатые, ускользающие, масляные.
Не так часто у них бывало при свете дня, без спешки, без необходимости хватать все, до чего получится дотянуться, потому что надо брать, раз дают, и бежать, бежать, пока не догнали и не отняли.
Теплая тяжесть чужого разомлевшего тела заземляет, под руками живет, вздымаясь и опадая, сильная спина, изученная лучше собственной. Все в Холландере подогнано под руки Ильи: и рост, и вес, и щекотные жестковатые волосы, и губы стык в стык, и внимательный размытый взгляд. Как бесконечно жаль, что все это можно получить только так, урывками и не насовсем.
И все же...
— Эй, Шейн, — забывшись, прохрипел Илья в чужие губы и поднял взгляд.
И увидел то, что уже почти выветрилось из их отношений.
Услышав свое имя, Холландер быстро-быстро заморгал и отвел глаза.
***
Когда хлопнула входная дверь, Илья долго смотрел в потолок.
Что-то изменилось, и ему только предстояло понять, что именно.