Work Text:
— …Все люди, так или иначе, хотят либо твоей помощи, либо головы. — Рыцарь склонил голову, качнув рогатой короной, тёмные брови сошлись над глазами, сиявшими в свете свечей ещё ярче. — Значит, ты пришёл за моей головой.
— Что? Нет. Нет!
Будь у Дунка меч, он пробил бы себе путь от главного стола сквозь толпу пирующих, певцов и звон колокольчиков, чей сладкий перезвон шёл вразнобой с движениями танцоров. Будь он в своих доспехах — хоть в каких-нибудь доспехах — ему был бы не страшен ни один клинок. Будь у него фамилия, знакомая человеку вроде Лионеля Баратеона, или любое другое имя, кроме Дункан, что рифмуется с «чурбан», он мог бы выпрямиться во весь свой немалый рост даже в чужом шатре. Но в руке у него — лишь надкушенное пирожное, а на лице он чувствует испытывающий взгляд голубых глаз лорда. Дунк поднял сладость. Пирожное, усыпанное сладкими летними фруктами и в медовой глазури, просто таяло на языке, и это было самое вкусное, что он ел в жизни, пока человек сира Лионеля не подозвал его, несмотря на попытки Дунка казаться меньше.
— Поужинать? — выдавил Дунк после долгой паузы, так и не сумев выдать ничего умнее правды. Барды фальшиво пиликали на своих виолах. Танцоры топали невпопад, словно под совсем другую песню. В зубах хохочущего Лионеля Баратеона плясали отблески пламени.
— Ладно. Вообще логично. Как тебя зовут, парень?
— Дунк — Сир Дунк.
— Ну и бредятина.
Доля правды в этом была, но Дунк не нашёлся с ответом.
Сир Лионель ухмыльнулся, сверкнув ровными белыми зубами, и спросил: — Ты любишь танцевать, Сир Дунк?
— А кто ж не любит?
Без лишних церемоний рогатая корона была водружена на первую попавшуюся голову, до которой Лионель смог дотянуться. Без неё он казался ниже — макушка с вьющимися, тронутыми сединой волосами была вровень с глазами Дунка, впрочем, это не имело значения, когда он вцепился Дунку в локоть и буквально швырнул его в гущу кружащихся и топающих тел.
Благородные девы в серебряных венцах и простолюдинки в жёстких фартуках так невесомо ступали Дунку на ноги, что он ощущал их вес не больше, чем шелковистое касание их распущенных волос его запястьев. Скрипки, зевнув, запели и наконец-то попали в такт. Вокруг захлопали, засвистели и заревели. Мужчины в ярких шёлковых дублетах, и этот спесивый мерзавец Лорд Кафферен в их числе — улюлюкали и выли, когда Дунк подбросил одну хрупкую леди так высоко, что та аж скрестила лодыжки и залилась смехом, пока он не передал её в руки молодому рыцарю, одетому в те же цвета, что и она. Старик с волосами такими же белыми, как были у сира Арлана, подхватил Дунка под локоть, увлекая в другой прыжок.
Лионель Баратеон перемахивал со стола на стол. В свете свечей при каждом его хлопке мелькали чёрные атласные рукава и золотые наручи. Встретившись с Дунком взглядом, он запрокинул голову и завыл словно пёс, тёмные кудри отлетели от его лица. Должно быть, он пьян в стельку, и куда сильнее Дунка, но в его движениях, даже когда он приседал или покачивался, чувствовалась грация. Лихой боец, — рассудил Дунк, глядя, как толпа расступилась перед рыцарем, когда тот соскочил со стола. Турнир для Дунка закончится едва начавшись, если судьба сведёт его с Сиром Лионелем слишком рано. Стоит подождать до третьего дня, прежде чем выходить на ристалище, и надеяться, что с первым противником ему повезёт.
Вообрази бедолагу-фермера, который прёт на Лионеля Баратеона прямо на ристалище, — прохихикал мастер над играми.
Сотня золотых драконов тому — человеку, зверю или богу, — кто всадит в меня копьё — пообещал сам Сир Лионель ещё во время второй перемены блюд. Если Дунку удастся не просто победить в одном заезде, а сойтись с самим Сиром Лионелем, продержаться в седле и ударить метко, тогда, даже в случае проигрыша, сотни драконов наверняка хватит, чтобы выкупить коней у человека достаточно богатого, что может плеваться на таких, как Гром и Легконогая–
Дунк чуть не врезался прямо в рыцаря. В последний миг ноги его удержали, не дав споткнуться. Каким-то чудом устоял и Сир Лионель. Сквозь густой пряный аромат благовоний от него разило кислым и терпким вином, и когда он улыбнулся Дунку, в его взгляде промелькнуло нечто более мрачное и дикое, чем подобает истинному рыцарю. Лионель двигался словно марионетка в руках той дорнийки. Всё его тело извивалось — неистово, текуче, в едва сдерживаемом вихре движений, изгибаясь и кружа, отбивая пятками дробь, хлопая в ладоши и раззадоривая толпу, а его сапоги из тонкой телячьей кожи раз за разом топали в опасной близости от ног Дунка.
Поединок, осознал Дунк, схватка. Его шанс доказать, что он чего-то стоит. После этой мысли шаги дались ему легче. Наказы Сира Арлана, может быть, и не гарантировали победу в заезде, но в танце рыцаря они оказались отличными проводниками. Поединок на мечах без мечей, езда на конях без коней — вечный спор силы, скорости и отточенных до блеска рефлексов. Дунк слишком высок и неуклюж, чтобы двигаться с той же легкостью, что и благородные лорды, но он сумел отвоевать себе своё место, и они это заметили.
Лионель Баратеон схватил его за плечи и закружил, хохоча во весь рот, низ его золотого сюртука взлетал, когда он описывал круги вокруг Дунка. В золотом кольце, продетом в его ухо, покачивался коронованный олень. Крошечный позолоченный герб вспыхивал, пока его хозяин вёл Дунка через па в прыгучем танце штормовых рыцарей. Лионель наступил Дунку на ногу с такой силой, что он аж прикусил язык.
Не слишком-то по-рыцарски, — подумал Дунк. Голова его шла кругом от дыма, вина и жара. Лионель отскочил назад, гогоча во всё горло — не зря его так прозвали — и Дунку ничего не оставалось, кроме как броситься в погоню. Шёлковая туника лорда задевала его выцветшие на солнце штаны. Деревянные половицы дрожали под его каблуками. Лионель, быстрый как кинжал, ускользнул раз, другой, третий, пока Дунк не обрушился на сапог из тонкой черной кожи всей своей огромной тяжестью, всей своей могучей силой, и мужчина так и согнулся пополам.
Мир словно замедлился. Липкое, лихорадочное марево осело на шатёр, когда Лионель пошатнулся. Он схватился за первое, что подвернулось под руку, чтобы удержаться на ногах; старый рыцарь в стороне завопил от восторга; рука в перстнях легла Дунку на бедро; и Дунк вмиг вспомнил, что Лионель Баратеон — наследник Штормового Предела. Одной рукой он подхватил его под грудь, а другой — рывком выпрямил, опасаясь гнева, который вот-вот увидит на лице лорда. Это был лишь танец, игра, он не хотел причинить вреда–
Сир Лионель, пошатываясь, выпрямился, волосы скрывали выражение его лица. Его нос оказался в паре сантиметров от носа Дунка. Дыхание в груди шло ходуном, словно кузнечные мехи. Он откинул со лба чёрно-седые кудри, встретил ошарашенный взгляд Дунка и подмигнул. Дунк толкнул его в грудь. Лионеля отбросило назад, он закружился на месте, отвалив челюсть, а из его горла забулькали странные, дикие звуки. Он всё ещё улыбался. Дунк каким-то чудом одержал победу в этой схватке.
Вино и музыка увлекли их ещё на три танца. В перерыве между песнями Дунк обнаружил у себя на голове рогатую корону Сира Лионеля, а самого лорда — навалившимся на него спереди, явно не горящего желанием сдвинуться с места.
— Сир–
— Они слишком надункались, чтобы нас хватиться, Пьянь, — запинаясь пробормотал штормовой рыцарь. — Иди сюда, паренёк, только головой люстры не зацепи, а то опалишь все волосы и станешь лысым, как яйцо. Ты слишком хорош собой для такого, пускай ты и межевой рыцарь.
Дунк был так занят втягиванием головы в плечи, стараясь не задеть свечи, что Лионелю удалось увлечь их в танце к задней части шатра, прямо через сопящие, валяющиеся тела его людей. Дунк снова удивился тому, как крепко этот человек держит хмель. Казалось, он был пьян уже тогда, когда Дунк пришёл поужинать — раскрасневшийся и смеющийся так непринужденно, как умеют только пьяные, — но даже дюжину кубков спустя он оставался достаточно ловким, чтобы Дунк рядом с ним чувствовал себя огромным неповоротливым зубром.
Дунк никогда в жизни не держался так твёрдо после такого количества выпивки. Он не рос в крепости с винным погребом. Кажется, справляться с головокружением для Сира Лионеля — дело привычное: он вывел Дунка из шатра и повел вверх по склону тихого темного холма позади. Здесь не было ни гуляк, ни леди, ни музыкантов, ни шлюх, ни торговцев, ни рыцарей. Если Дунк сосредоточится на том, как перстни Лионеля впиваются в его кожу, он сможет забыть обо всём на свете, кроме них двоих.
— При всём уважении, — выдавил Дунк, пытаясь продраться сквозь странный туман тепла, что растекался по телу от того места, где его касался Лионель, — но почему мы здесь, позади всех?
На этот вопрос Лионель вскинул бровь. — Ты что, никогда не делил ложе с мужчиной?
Дунк и с женщиной в жизни не делил ложе. Но признаться в этом ему не довелось. Лионель, похоже, прочёл всё по его румянцу. Он прижал Дунка к поросшему травой склону холма и прильнул к нему всем телом, опускаясь к нему на колени.
— Сир.
Язык Дунка отяжелел во рту. Старик учил его владеть мечом, копьем и конем, но не искусству красноречия; он не учил тому, что говорить лорду, который обвил тебя, точно кольчужная рубаха — только куда теснее, теплее и приятнее на запах.
— Сир, — со смехом передразнил его Лионель. Его серьга снова поймала блик света.
Он смеётся потому что насмехается, или потому что счастлив, или потому что пьян? У Дунка почти не было времени на раздумья — губы Лионеля накрыли его губы, и они поцеловались.
Дунк знал, как целоваться. Одна трактирная девка в Ланниспорте научила его этому год или около того назад, в самом начале весны. Она была такой крохотной, что ей пришлось усесться на стол, чтобы их губы встретились. Дунк тогда побаивался даже коснуться её — такой маленькой и хрупкой она казалась на фоне его громадной туши.
С Лионелем такого страха не могло возникнуть: тот обладал рыцарским ростом, мощью и статью. Он целовался с куда большим голодом, чем та трактирная девка. Его губы не были такими мягкими. Его ладони были крупнее и сильнее, когда они принялись мять плечи Дунка. Борода Лионеля царапала челюсть, высекая огонь на коже, и от этого по горлу и груди Дунка пробегали мурашки. Дунк чувствовал, как лицо пылает, а голова идет кругом — будто одного лишь вкуса доброго крепкого летнего вина, оставшегося на языке Лионеля, было достаточно, чтобы Дунк опьянел.
Ещё сильнее опьянел.
Он припомнил рыжеволосых шлюх: то, как их груди покоились под платьями, звон их украшений и то, как они улыбались ему — так женщины улыбаются собакам и детям. Руки его сами собой потянулись к развязанным шнуркам дублета Сира Лионеля. Ткань его рубашки под пальцами Дунка была нежной, точно вода. Ворот был расшнурован, открывая взору треугольник кожи. Когда он осмелился прикоснуться просто чтобы почувствовать тепло тела Лионеля без разделяющей их преграды из ткани, рыцарь снова издал один из тех своих животных звуков прямо Дунку в губы. Его грудь поросла густым слоем волос, которые цеплялись за мозоли от меча на ладонях Дунка. Он уже видел их мельком в шатре, в свете костра: чёрные, как нити, и подёрнутые сединой, точь-в-точь как его борода.
Я могу погибнуть в первой же сшибке, —лихорадочно подумал Дунк. Зубы Лионеля скребнули по его губе, а нога в шерстяном чулке скользнула между его ног, вжимаясь в пах. Турниры опасны, порой смертельны, и любое неверно направленное копьё может стать для Дунка концом. Это может быть копьё самого Смеющегося Вихря — оно ударит в грудь, в горло, в лицо, прошьёт доспехи, словно бумагу, пронзит сердце Грома и швырнёт его на землю, где Дунка раздавит бьющийся в предсмертных судорогах конь. Старик предупреждал его, что такое случается сплошь и рядом. Иногда по чистой случайности; иногда по злобе, выданной за случайность; а иногда — по вине рыцаря, который видел на своем веку слишком много войн, чтобы в грохоте копыт и лязге стали помнить: турнирное поле — не поле битвы.
Дублет под руками Дунка разошёлся слишком легко. Длинная золотая туника под ним была на шнуровке, а не на пуговицах, и им пришлось ненадолго приноровиться друг к другу, прежде чем и с ней было покончено. Дунк отстранился, чтобы глотнуть воздуха; уши его вспыхнули при виде того, как роскошный наряд великого лорда свисает с плеч Лионеля. Это придавало ему разбойничий, будто бы растерзанный вид. Лицу Дунка стало ещё жарче, когда ветерок коснулся его обнажённой груди, и он понял, что его льняная рубаха тоже где-то затерялась. Затем рука Лионеля скользнула по его груди вниз, к штанам, под штаны, и Дунк напрочь забыл обо всём, кроме длинных, проворных пальцев рыцаря, вытягивавших его шнуровку.
Пальцы сомкнулись вокруг его достоинства, и его голова мгновенно опустела. Где-то вдалеке он услышал голос Лионеля — что-то про меч Дунка, но всё, что он чувствовал — это жар в животе, бурлящий и нарастающий от медленного скольжения кожи по его плоти.
— Ну и размерище у тебя, парень, — выговарил Лионель, — вгоняешь в краску то чудище, которое Тарли считают своей реликвией. Во всех Семи Королевствах не сыщется столько масла, чтобы это опробовать. Да и во мне не хватит вина, чтобы решиться. Ох, боги…
Он перенёс свой вес, плотно сведя их бёдра, чтобы направить Дунка себе между ног. Он плюнул на ладонь. Долгий, томительный миг Дунк, как заворожённый, смотрел на слабый отблеск лунного света на его скользких пальцах.
Лионель снова потянулся вниз, перехватывая его рукой. В этот миг Дунк почти достиг предела. Всё было иначе, чем когда он касался себя сам: обжигающий жар кожи, шершавость чужих мечных мозолей, и ровно столько влаги от слюны и его сочащегося члена, чтобы каждое движение выходило плавным. Звуки, которые он невольно издавал, были такими, каких, как он думал, мужчина издавать не может — животными, отчаянными, но Сир Лионель, нависший над ним, кажется, не возражал. Каждый толчок становился чуть быстрее и тяжелее, пока движение запястья Лионеля не выбило весь воздух из груди Дунка. Его бёдра дёрнулись вверх. Он был не в силах соразмерять собственную мощь, вжимаясь в пространство между поросшими волосами бёдрами рыцаря, сердце провалилось куда-то в живот, а нутро вывернуло наизнанку, и над ним Лионель, уронив голову и содрогаясь плечами, двигал тазом в том же тягучем, неровном темпе–
Дунк стал рыцарем под взором умирающего человека, когда свидетелями ему были лишь дерево да певчая птица. Мужчиной же он стал в объятиях Лионеля Баратеона на поросшем травой холме в предрассветный час, в двух шагах от расшитого золотом шатра, полного лордов и леди и величайших рыцарей королевства.
Сир Лионель ещё какое-то время лежал на нём, рассказывая то одну историю, то другую, пока мокрый беспорядок между ними остывал, а к ногам Дунка возвращалась сила. Лионель был в море, на корабле, в шторм, лицом к лицу со смертью — как и бесчисленное множество других жителей Штормового Предела до него. Он говорил сбивчиво, указывая то на всё сразу, то в пустоту, то и дело умолкая, чтобы собраться с мыслями и подобрать одежду, разбросанную в том безумном порыве похоти, который казался столь неодолимым. Чёрный и жёлтый шёлк были запятнаны семенем.
Дунк попытался одеться как можно быстрее, но мышцы не совсем помнили, как держать его ровно и прямо, а лицо всё никак не переставало пылать. Сир Лионель, само собой, над ним посмеивался. Он подхватил рогатую корону, слетевшую в какой-то момент, и нацепил её на голову набекрень.
— Только не вздумай снова сутулиться, — предостерёг он Дунка. С неба и от далёких факелов падал лишь тусклый отсвет, но Дунк различал лоб Лионеля, его нос и очертания лица. Он был красивым мужчиной, на которого приятно смотреть, легок на улыбку даже сейчас. Он улыбнулся Дунку — вспышка зубов в темноте. — Боги одарили тебя не только высоким ростом, сир. Не бойся пользоваться их дарами.
Он произнёс сир без тени насмешки, и когда он снова прыснул со смеху, Дунк почувствовал, что и сам улыбается.
— Но, а-а, пожалуй, не стоит пользоваться ими слишком уж открыто.
Рыцарь хлопнул Дунка по плечу и потянул к себе для поцелуя, но промахнулся и вместо губ ткнулся в нос, а затем, пошатываясь, ушёл восвояси — заниматься тем, чем обычно занимаются лорды-наследники, когда не развлекаются с межевыми рыцарями.
Дунк поднёс рукав к лицу. На ткани остался смешанный аромат вина, травы и жгучих пряных благовоний.