Work Text:
Чёртова Сицилия, кажется, не остывает вообще никогда. Выросший на севере Италии Амадеус конкретно плавился под палящим солнцем, ворчал, что ему нечем дышать и он постоянно потный.
— Зато хоть немного загоришь, — задорно улыбался Фьори, пододвигая к нему кружку холодного пива. К ней Ама присосался с жаждой путника в пустыне. Когда он утер пенные усы, проговорил охрипшим голосом:
— Ко мне солнце липнет не так хорошо, как к некоторым южным красавчикам.
— Каким это ещё красавчикам? — Фьори абсолютно по-актёрски заозирался вокруг почти пустого бара под соломенным навесом. За его спиной был только пляж в закатных лучах да пожилая пара за столиком.
Ама небольно ударил его по лбу, чтобы тот не кривлялся.
— Дуралей. Кудри тебе напекло, что ли?
— У меня к жаре иммунитет.
— Я надеюсь, что не умру от теплового удара сегодня, — он взял листок с меню и стал обмахиваться. Фьори облизнулся, протянул руку и вытер мокрый след в уголке его губ.
— Через полчаса стемнеет. Пойдём искупаемся?
— По темноте? — Ама поднял брови в скептическом возмущении. — Чтобы нас точно не нашли, если мы там утонем?
Фьори хохотал, и его кудри прыгали упругими пружинками. Потом он наклонился к Амадеусу близко-близко и шепнул на ухо, обжигая дыханием:
— Ты со мной в полной безопасности. Ничего не бойся. И возьми водички.
Амадеус допил своё пиво и закатил глаза, хотя, несмотря на жару, почувствовал от этих слов странный холодок вдоль позвоночника.
Солнце на глазах погружалось в толщу морской воды, и жара правда уходила. Как и раздражение, и желание ворчать, что приехал в эти края, чтобы только увидеть этого невыносимого, загорелого, вечно сыплющего шутками, с его этой улыбкой, от которой от сердца остаются ошмётки. Ама улыбнулся сам себе, почти не прилагая усилий, чтобы держаться на воде. В маленькой бухте, куда его, сопротивляющегося, притащил несносный Фьорелло, было чудо как хорошо — и это пора было признать.
Фьори, болтавший до того без умолку, вдруг как-то притих, и Ама обернулся к берегу. Совсем стемнело, а свет был только от далёкого маяка, но и этого хватало, чтобы увидеть, что никого нет — ни на берегу, ни в воде.
— Фьори!
Никто не отозвался. Амадеус начинал паниковать. Если он просто спрятался, чтобы опять его побесить, то шутка не удалась.
— Не смешно!
Ноги в воде чего-то коснулись, и он вскрикнул, шарахаясь. Но тут прямо перед ним пошли пузыри по воде, и через секунду впритык к нему вынырнула облепленная мокрыми кудрями голова Фьори. Его руки под водой обвили Ама за талию. Тот пыхтел и пихался.
— С ума сошёл! Фьори, ты придурок! Нельзя шутить на воде! Ночью!
— Нельзя-нельзя-нельзя. Какой ты у меня правильный. Какой послушный. М-м… Убери-ка мне волосы.
Объятия никак не слабели, в отличие от энтузиазма Амадеуса сопротивляться и ругаться. Он ещё тяжело дышал, пока отводил мокрые кудри от его лица.
— Ты меня напугал… — уже тише сказал он. Кампания с волосами превратилась в ласку: он теперь гладил эту дурную голову, касался ушей, погружал пальцы в тяжёлые пряди.
— У меня есть… горячие извинения.
Всё он понял и так, Фьори мог бы обойтись без своих очаровательных намёков. Губы соприкоснулись в мягком соленом поцелуе, жаром напоминая о том, что в этой проклятой Сицилии мёрзнуть ему не придётся никогда. Амадеус сомкнул руки у Фьори за головой, оперевшись ему на плечи, немного забывшись, что они не на твёрдой земле. От этого манёвра оба окунулись по самые носы, как два поплавка, тут же прекратив целоваться и отплёвываясь от соли. Объятия тоже пришлось расцепить, чтобы не уйти под воду совсем. Но всё это вызвало только глупый смех Амы. Фьори выглядел загадочно.
— Пошли со мной.
— М-м? — глуповато переспросил он.
Фьори поплыл к берегу, послав ему непонятный взгляд. Должно быть, купание было окончено. Ама не особо спешил вылезать из приятной воды, даже чувствуя на губах соль и желание прополоскать рот. Там, в их вещах, сброшенных у самой кромки воды, была та самая бутылка из бара…
Он смотрел, как Фьори выходит на берег, берёт её и делает глоток, чтобы сплюнуть на песок. Его фигура, подтянутая, сухая, блестящая в свете маяка, притягивала взгляд и посылала новые мурашки. Он почувствовал дно под босыми ногами и тоже стал выходить.
— У тебя трусы сползли, — шутливо сказал он, стараясь скрыть собственный трепет.
— Тебе не плевать? — Фьори протянул ему воду, но когда Ама стал полоскать рот и пить, притормозил его. — Оставь чуть-чуть.
Амадеус смотрел с вопросом.
— Не напился?
— Напился. Но мне нужно ещё немного.
Вопросы в миг кончились, когда Фьори опять его поцеловал, но теперь куда увереннее, прижимая за пояс. Стоило проверить, одни ли они здесь, но тревоги не было — только этот трепет в животе и ощущение колючей от соли кожи. Ама сдавался. Ласкал его руками, пока они оба оседали на песок. Бёдра лизнула волна. Фьори надавил ему на плечо, укладывая на спину. Из-за отлившей от головы крови он, кажется, совсем плохо соображал и опомнился только, когда с него стали стягивать прилипшие трусы.
— Ч… что?…
— Всё хорошо. Мы совсем одни.
— Что ты хочешь? — он не сопротивлялся и дал себя раздеть, поднимая бёдра, помогая. Он готов был позволить Фьори всё, что тот захочет. В этот вечер он был таким ужасно в него влюблённым, что не хотелось даже начинать думать о том, что происходит: они в публичном месте, на песке и в соли, и вообще-то они оба парни…
— Воды.
Фьори взял бутылку и плеснул чистой водой ему вниз живота. Ама весь втянулся.
— От соли, — пояснил Фьори, а потом опустился на локти и губами прижался к его члену, заставив Аму шумно вздохнуть.
— Ты… ты что… ещё в баре это придумал?… Фьо… о, господи…
Поглаживания его рук по сырым солёным ногам чувствовались шершаво, но вот губы, обхватившие плоть тугим кольцом, задвигались плавно, сминая под собой тонкую кожу и лишая всякой возможности думать. Амадеус раскрыл рот и дышал как рыба, выброшенная на берег. Волна накатила, облизывая его спину на песке. Влажные кончики волос Фьори щекотали пах, что и так был теперь весь — оголённый нерв. Он запрокинул голову, отдаваясь этой ласке, абсолютно бесстыдной и такой заботливой: Фьори старался только для него и ничего не просил взамен, — а над ними в ясном небе зажигались звёзды. Он выдохнул несдержанный стон и опустил руку на кудрявый сырой затылок — просто в знак благодарности и поддержки.
— Тебе нравится? — спросил Фьори, влажно его выпустив, но продолжая ласкать рукой. Он выглядел таким красивым, что Ама решил, что умрёт, если не поцелует его прямо сейчас.
Он сел и притянул его лицо к себе, сладко целуя. Все звёзды он бы подарил ему одному, всё море до последней капли…
— Ама… — голос расстроенный, горький. — Я… так плох?
— Что? — Амадеусу пришлось приложить усилие, чтобы понять, в чём дело. — Нет! Ты… это просто… ох…
— Ты меня остановил. — Фьори потерся носом о его щеку.
— Прости. Это… слишком хорошо. Слишком…
— Тогда, — он заметно приободрился. — Дай мне ещё.
Только ложась обратно на песок, он понял, что испугался. Если бы он был способен хоть к какой-нибудь аналитике, он бы, конечно, додумал, чего именно, но на члене опять сомкнулись губы, и Фьори стал двигаться, и звёзды стали такими яркими, а волны — такими ласковыми…
Бёдра сократились, как и всё его нутро, когда вместе с очередной волной — морской? его собственной? — он со стоном выплеснулся, дрожа от острого наслаждения. Член сжимали тёплые смуглые пальцы, не хуже этих губ знающие, как заставить мужчину трепетать. Надо бы потом спросить Фьори, где он такого понабрался…
Фьори лёг с ним рядом, прижался плечом. Обоих омыло волной. Пальцы нащупали другие и сплелись, и теплом касания. Амадеус чуть повернул к нему голову.
— Я так рад, что ты приехал, — проговорил Фьори в небо. — Я просто… ужасно рад, честно.
— Думаю, что захочу бывать у тебя куда чаще, — с насмешкой ответил Амадеус и поцеловал его солёное плечо.
Под небом Сицилии двое были абсолютно счастливы в эту ночь.