Work Text:
Дождь шел всю ночь.
Шоте было шестнадцать лет. Шел дождь.
Шота стучит пальцами по подоконнику с телефоном в руках. Он открывает его, смотрит на пустой экран и закрывает.
Он не заметил момент, когда Ширакумо умер – только заметил в последующей тишине.
Никто ничего не слышал от Хизаши.
Шота всегда думал, что, может быть, когда тот обломок упал на него, Ширакумо умер не сразу. Может, если бы Шота тогда заметил, если бы подбежал к нему, может, они бы смогли вытащить его из-под завалов, могли бы довезти до больницы.
Первые намеки на голубой в небе ждут прибытия рассвета, облака темно-фиолетовые.
Шота всегда думал, мог ли он его спасти – просто если бы заметил тишину раньше.
Сонное утро воскресенья. Тихое.
— Да черт подери, Хизаши, — ругается Шота. Он не думает. Он просто разворачивается и бежит.
-
Поле битвы, куда был отправлен Хизаши, теперь просто груда развалин. Обломки бетона и стальные балки валяются на земле. Лужи и разбросанные осколки стекла блестят в первых лучах рассвета.
Покидая поле битвы после атаки Гарви, они трое – не четверо – должны были пройти через лабиринт рухнувших бетона и стали, огибая разбитое стекло, перешагивая темные лужи. Шота помнит, как на секунду подумал, почему Ширакумо не мог просто создать облако, чтобы их всех понести.
В этот раз Шота ловко пробирается через развалины с грацией, которая может прийти только с опытом. Он держит дыхание ровным, не позволяет себе представлять худшее.
Где-то через минуту, свисая с по большей части стоящего фонаря, чтобы улучшить обзор, Шота видит силуэт – что-то, что выглядит как жизнь, сидящее, с руками словно рухнувшими на колени. Он прищуривается.
И почти смеется. Он узнает этот тупой воротник и эти наплечники где угодно. Шоте кажется, что его волосы распущены – дождь, наверное, смыл гель – и динамик, обычно сидящий у горла, лежит брошенным на полу в паре метров от него.
Но это он. И он сидит. А значит, он жив – и в сознании.
Шота спрыгивает с фонаря и срывается на бег.
— Хизаши! — кричит он, — Хизаши!
Силуэт Хизаши впереди дергается. Он поворачивает голову, оглядываясь на Шоту, и Шоте кажется, что он щурится.
— Шота? — голос Хизаши тихий, сдавленный, больше похож на хрип. Он едва преодолевает уменьшающееся расстояние между ними.
Шота замедляется, приближаясь, прищуривает глаза. Он вроде как хочет схватить Хизаши и потрясти его. Он был так напуган, и уж он, Хизаши, должен понимать, почему.
Шота подходит ближе, открывает рот, уже полностью готовый читать лекцию:
— Ты где был-
Но слова застревают в глотке, когда он видит пару туфель за Хизаши, и голову с волосами, которые выглядят так, так знакомо-
Шота останавливается.
Хизаши оборачивается на тело – словно проверяя, все еще ли оно здесь – и затем снова смотрит на Шоту.
— Это он, — говорит он пустым голосом.
И тогда Шота подходит ближе, каждый шаг несет с собой вес рухнувшего здания.
Первые лучи рассвета озаряют лицо Ширакумо. Он выглядит таким юным – таким, каким Шота его помнит. Кроме, разумеется, половины его черепа, вогнутой и проломленной; кровь собиралась вокруг него, путалась в волосах и смешивалась с лужами вокруг него. И на нем был костюм – костюм Курогири – когда-то в идеальном состоянии ткань теперь была запачкана грязью и жижей, и кровью. Кровь ручьем стекает с его черепа, с глазницы, с носа в его рот, слегка приоткрытый. Его единственный сохранившийся глаз смотрит вверх, стеклянный, к облакам.
— Что ты делаешь? — спросил когда-то Шота, когда наткнулся на Ширакумо, лежавшего на площадке с руками, скрещенными за головой.
— Смотрю на облака, — ответил Ширакумо, лениво улыбаясь, — Хочешь со мной?
Немного поколебавшись, Шота бросил сумку на землю и лег рядом, осторожно кладя на сумку голову.
Так они лежали в тишине несколько минут – несколько идеальных минут. Тогда Шота впервые увидел эту сторону Ширакумо – безмятежную, удовлетворенную, а не шумного балбеса, которого Шота знал.
— Неплохо, скажи?
Шота сделал глубокий вдох, закрыл глаза, почувствовал лучи солнца на лице.
— Ага.
Шота усиленно моргает, отчаянно пытаясь перебороть жжение в глазах. Воздух вокруг него кажется слишком разреженным и слишком плотным одновременно, и он ужасно хочет вдохнуть или закричать, или всхлипнуть, или-
— Он такой юный, — выдавливает из себя Шота. Это все, что он может сказать.
Хизаши молча кивает, не сводя взгляд с тела, его рот – ровная линия.
Часть Шоты хочет подойти и закрыть глаза Ширакумо – или один глаз – тот, который еще скорее глаз, чем нет.
В Тартаре, в тот миг, когда туман стал тоньше, они увидели один впалый, налитый кровью глаз. И все, о чем тогда Шота мог думать – это то, что он выглядел таким, таким напуганным.
Шота шагает вперед, садится на колени рядом с Хизаши. Нежно, осторожно, он протягивает руку, собираясь закрыть глаз Ширакумо, дать ему покой, который он заслуживает-
— Это я сделал, Шо, — голос Хизаши, сдавленный до невозможности, ясно слышен в тишине, — Я убил его.
Шота замирает. Тишина между ними ревет в его ушах.
Cпустя годы после атаки пьяный от вина Хизаши всхлипывал в руках Шоты.
— Я убил его. Это была моя причуда, Шо.
— Нет, — говорит Шота, медленно поворачивая голову назад к Хизаши. Хизаши смотрит ему в глаза. Он уставился на него с широкими покрасневшими глазами, и теперь, вблизи, когда света стало больше, Шота может разглядеть блеск непролитых слез. — Нет, это не ты.
Шота держал его, запускал пальцы в волосы Хизаши.
— Нет, это не ты, — говорил он, — Это был Гарви. Не ты.
Хизаши тянется к своим волосам, хватает пряди в кулак.
— Это- это я, Шо, — он тянет и тянет, и тянет, и- — Блять, я- Я просто- Я видел Курогири, и я был так, так зол, — другой рукой он хватает Шоту за запястье, его глаза распахнуты, губы трескаются вокруг чего-то, что пытается быть улыбкой, — Я был так зол, Шо. Я убил его, — он задыхается от высокого смешка, — Я обрушил на него еще одно блядское здание, Шо.
Не прошло и недели после того дня в Тартаре, когда Хизаши с Шотой поссорились.
— Блин, чел, отпусти ты его уже, — говорил Хизаши в дверном проеме, закатывая глаза, — Он не Оборо, никогда им не будет. Он в лучшем случае дешевая подделка, — и он хлопнул дверью.
Ногти Хизаши впивались в кожу Шоты. Рука, хватавшая волосы, отпускает их, Хизаши неуверенно жестикулирует, сомневаясь, почти умоляя.
— Я просто, — Хизаши снова смеется, — Думаю, я хотел спасти Оборо. Я хотел сохранить его память. Я хотел – не знаю – положить конец страданиям того, что от него осталось-
— Ты хотел спасти его? — выдыхает Шота.
Он смотрит сквозь Хизаши на тело Ширакумо, на его стеклянные, мертвые глаза и пустое выражение.
— Даже когда лажаешь, продолжай улыбаться, как ни в чем не бывало... Я так всегда делаю, — сказал Ширакумо за считанные дни до своей смерти. Шоте всегда было интересно, как его улыбка – широкая, яркая и подбадривающая – давалась ему так легко.
Шота пялится на ручеек крови, текущий ко рту Ширакумо. Он едва может рассмотреть бледное красное пятно на зубах Ширакумо.
— Он мертв, Хизаши.
Шота всего себя отдал тренировкам, пытался превратить боль в мышцах в способ отвлечься. И однажды, когда оружие поимки Шоты прошло сквозь пальцы, и он летел к асфальту, это Хизаши остановил его падение, с распахнутыми руками, даже ни на секунду ни задумываясь, насколько сильно будет больно и ему самому.
— Я знаю, — слова вырывались из горла Хизаши, — Мне жаль-
В их ранние двадцатые Хизаши оказывался у Шоты на пороге, шатающийся с каждым шагом, чаще, чем Шота хотел считать.
— Знаю, знаю, — говорил он каждый раз, когда Шота вообще пытался сказать что-то о его выборах по жизни, — Мне жаль, — и Шота видел, что ему правда жаль – просто его сожаления перевешивала та же боль, которая заставляла его вновь и вновь шаткой походкой заходить в бары, та же боль, которая заставляла его вновь и вновь шаткой походкой возвращаться к Шоте.
Шота смотрит на Хизаши. Обводит взглядом кожаную куртку, покрытую пылью и соплями, солнцезащитные очки, сидящие на голове, все еще мокрые волосы, обрамляющие его лицо, его покрасневшие глаза и эти тупые, тупые усы, которые Шота всегда ненавидел. Он сейчас не Сущий Мик – Шота это знает. Но он и не совсем Хизаши. Разумеется, на нем форма Сущего Мика, но есть еще что-то в оставшемся напряжении его мышц, в стенах, которые он так отчаянно пытается удержать, что тоже Сущий Мик.
Года шли своим чередом, и время их утихомирило. В какой-то момент Хизаши стал приходить к нему чаще, не прикрываясь своим пьяным состоянием. И, в какой-то момент, они оба переехали – и съехались вместе. Тогда это было самое логичное решение.
Однажды Хизаши склонял голову над раковиной, двигая шеей взад-вперед, чтобы смыть весь гель с волос.
— Зачем ты вообще это с собой делаешь? — спросил Шота.
Хизаши рассмеялся.
— Такой уж Сущий Мик.
— Сущий Мик безумен.
Хизаши тогда взял полотенце, замотал в него волосы и подошел к Шоте.
— А Хизаши? — спросил он, дразня.
Шота закатил глаза, чуть-чуть отодвигаясь, чтобы Хизаши было куда сесть.
— Терпим, — сказал он, и, увидев на лице его ликование, быстро добавил: — Едва.
Хизаши делает резкий, дрожащий вдох. Шота слышит сопли у него в носу.
На похоронной службе Немури Хизаши встал за спиной у Шоты, положив руку ему на плечо. Он ничего не говорил, но Шота слышал его резкие, дрожащие вдохи.
Все, что Шота может из себя выдавить – тихое придушенное:
— Ты убил его.
Они не особо говорили в машине на обратном пути из Тартара.
Хизаши зажмуривает глаза, с дрожью выдает:
—Ага.
Когда он открывает глаза, срывается первая слеза. Шота смотрит, как она стекает вниз по щеке Хизаши.
Шота тогда плакал в машине. Хизаши – нет.
На похоронах Ширакумо Шота плакал. Хизаши смеялся.
В ночь смерти Немури Шота плакал. Хизаши держал его.
Шота оглядывается на тело Ширакумо.
— Когда выпустимся, нам втроем надо создать свое собственное агентство! Таков мой план! — говорил Ширакумо. И тогда казалось, что они правда смогут – что они смогут стать героями вместе. Вообще, казалось, что они смогут сделать все, что угодно.
Голос Шоты монотонный, пустой:
— Герои не убивают, Хизаши.
Он вновь смотрит на Хизаши, уставившегося теперь на него с распахнутыми глазами, блестящими и красными, отчаянно и безуспешно пытающимися проморгать слезы прочь.
И Шота видит придурковатого нескладного шестнадцатилетку, горюющего семнадцатилетнего, полную катастрофу двадцати-с-чем-то лет, и мужчину, с которым он живет сейчас – самое близкое, что у него есть к спутнику жизни, дурацкого и сильного, и до жути умного. Он видит бесчисленные поздние ночи, проведенные за разговорами обо всем на свете, завтраки, сонно приготовленные вместе, переглядывания и сдерживаемые смешки на работе.
И под светлеющим синим рассветного неба, Шота теперь может видеть кровь в луже вокруг Хизаши, часть ее впиталась в обувь, в его штаны, подушечки пальцев.
Когда Шота и Хизаши разругались после Тартара, это было потому, что Шота продолжал говорить о Курогири, говорил, что, очевидно, доктор Все за Одного паршиво выскреб Ширакумо из его собственного черепа. Он продолжал говорить о потенциале следующих разговоров с Курогири, о том, чтобы увидеть, правда ли Ширакумо больше нет.
Он не думал, что они втроем могут быть героями – точно нет. Он реалист.
Но он думал, что, может, они снова могут быть втроем. Может быть.
В луже под ними небо цвета индиго отражается темным фиолетовым. Грязные фиолетовые облака отражаются в стеклянном глазу Ширакумо.
Хизаши ненавидел Курогири – ненавидел идею того, что он хоть как-то похож на Оборо.
— Он не Оборо, никогда им не будет, — сказал Хизаши и сделал все, чтобы так и было.
Хизаши вытирает свою единственную слезу, палец оставляет красный мазок на щеке.
И Шота наклоняется, тянется, медленно поднимает руки к Хизаши, его пальцы трясутся. Хизаши тихо вздрагивает, закрывает глаза, начинает наклоняться в ответ-
И все, что Шота знает – то, что Ширакумо лежит мертвый на земле рядом с ними, и Хизаши его убил, и нет никакого "втроем", и нет никакого "снова" и-
Он целится в глотку.
Хизаши пронзительно визжит, когда Шота бросается на него, они оба ударяются о землю со стуком.
— КАКОГО ХУЯ, ЧЕЛ- — начинает кричать он, но Шота активирует причуду, и дыхание Хизаши с шипением покидает его.
И тогда что-то в лице Хизаши смещается, от шока к чему-то возмущенному, и тогда от чего-то возмущенного к ярости. Шота видит, как золото собственных глаз отражается в глазах Хизаши – как у Курогири – и они прищуриваются.
Хизаши вскидывает руки меж рук Шоты, локтями обрывая его хватку. В то же время он дергает бедрами вверх и вбок, скидывая Шоту с себя.
Шота едва избегает удара головой, когда падает на асфальт. Через миг Хизаши уже на нем, бешено ударяет кулаком. Шота отчаянно извивается, едва-едва уворачиваясь от каждого удара. Через несколько секунд ему удается поймать руку Хизаши за запястье и с помощью инерции затянуть его вниз, вновь меняя их позиции.
И так они и остаются, валяясь в твердой земле, с рваными, слабыми вдохами, бог знает сколько. Хизаши – костлявые локти и колени в ребра, и Шота – острые ногти и удары в чувствительные, мягкие места.
В какой-то момент очки Хизаши слетают с головы, бьются о землю и разламываются пополам. С злобным вскриком Хизаши срывает очки Шоты с головы, бросает вдаль от них двоих.
В какой-то момент их удары теряют расчет, становятся более беспорядочными. Каждый удар, попадающий по ним, становится слабее и слабее, время между ними – длиннее. Шота не знает, когда Хизаши полноценно заплакал, но он плачет, и Шота вполне уверен, что и он сам тоже.
Шота замахивается рукой, чтобы врезать Хизаши в лицо – он даже не особо понимает, зачем, он просто так, так зол, и это Хизаши испортил единственный шанс Шоты получить что-то похожее на мир, который они могли бы вернуть – и Хизаши дергается вбок в последний момент, и-
Рука Шоты врезается во что-то мокрое, что-то немного липкое. Костяшки жжет от удара о землю под лужей, но Шоте плевать.
Он медленно поднимает кулак, кровь – кровь Ширакумо – блестит на руке.
Хизаши выдыхает, смотря на Шоту с настороженностью. Он смотрит на то, как кровь начинает течь по запястью Шоты, вниз, под рукав его комбинезона.
Теперь они похожи.
Они оба, покрытые синяками и царапинами, и кровью, которая могла принадлежать любому из них троих.
Шота вновь смотрит на лужу, в которую приземлился его кулак, кровь смешивалась с водой, ведя к...
Голова Ширакумо в какой-то момент их драки, должно быть, была повернута набок. Он уставился на Шоту тем самым единственным стеклянным глазом, его рот раскрыт, кость раздробленного черепа осколками лежит вокруг него.
Уголком глаза Шота видит, что Хизаши тоже смотрит на него.
Шота делает прерывистый вдох. Задерживает дыхание. И он пытается выдохнуть ровно, но его дыхание цепляется за что-то острое в груди. И с этим выдохом-содроганием руки и ноги Шоты его предают.
Шота падает на Хизаши, и Хизаши кряхтит, его рука немного дергается, но он не двигается, чтобы спихнуть Шоту с себя.
Шота жмурится, пытается остановить слезы, обжигающие глаза. Не получается.
Хизаши под ним трясется, и, похоже, он едва сдерживает всхлипы.
И все, о чем Шота может думать – он так, так устал.
Шота смещается, утыкается головой в изгиб шеи Хизаши. Дыхание Хизаши на секунду замирает, и когда Шота не отдергивается, он двигает руку, чтобы положить ее Шоте на пояс, удерживая его.
Они складываются вместе в пазл, как складывались всегда, от скорбящих детей к неуравновешенной молодежи, к чем там они были сейчас.
— Эй, чувак, подвинься, — сказал однажды Хизаши, когда они все еще были так юны, — Ты не можешь захапать себе где-то две минуты легальных обниманий Шоты.
Ширакумо, положивший голову Шоте на плечо, посмотрел на Хизаши.
— Не, чел, — сказал он, — У Шоты два плеча не просто так.
И Хизаши, который, наверное, решил, что это хороший аргумент, тут же уселся вниз, осторожно кладя голову на другое плечо Шоты.
— Нявв, — проворковала Немури, открыв дверь на крышу с едой в руках, — Только посмотрите на моих мальчиков, — сказала она с нежностью, ставя свою еду на пол. И тут же она разлеглась на их ногах.
Они втроем жаловались – Шота больше всех – но это только для вида. Был солнечный день, облака в небе были идеально пушистыми, и каким-то образом они втроем сидели в тишине – тишине комфортной.
И в тот миг Шота искренне верил в лучшее будущее для себя.
Хизаши сжимает в руке ткань комбинезона Шоты, другую оборачивает вокруг него, и осторожно помогает им обоим сесть. И Шота тоже держит Хизаши, позволяет ему двигать их. За года, думает Шота, они с Хизаши стали экспертами в заполнении друг другом пустот, оставленных теми, кого они потеряли.
Ночь после похоронной службы Немури была не лучшим моментом для них обоих, но она была их. И они не в первый раз это делали – но это было иначе, в этот раз.
— Она бы хотела этого, — пошутил Хизаши на следующее утро, и Шота, лежащий рядом с ним в кровати, ударил его подушкой.
И Хизаши смеется, мягко, и Шота знает, что этот смех вовсе не счастливый.
— Пиздец, чел, — тихо говорит он.
Шота поднимает голову, чтобы увидеть, как он смотрит на Ширакумо, медленно моргая, тупым взглядом.
И тогда Шота поворачивается, чтобы тоже посмотреть. Он лежит там, с остекленевшими глазами и семнадцатилетний. Ряд маленьких черных жуков заползает в его череп.
И Шота видит Хизаши со свернутой шеей и истекающего кровью, и покрытого синяками, как сейчас, мертвого и тридцатидвухлетнего, и жуки – Хизаши всегда ненавидел жуков – заползают в его открытый рот.
Шота цепляется за кожаную куртку Хизаши немного крепче, вдыхает столь знакомый запах.
— Я не- — начинает он, — Не надо было- — он давится всхлипом.
— Нет, — говорит Хизаши, водя рукой по спине Шоты, — Я понимаю, — он смеется, держит Шоту крепче, — Я понимаю.
Лужа под ними покраснела от крови – крови Ширакумо, Хизаши и Шоты, смешанной вместе. Небо над ними голубое, а утреннее солнце – яркое. Облака клочьями проносятся по небу. Где-то тишину рассвета прерывает пение птицы.
И в свете нового дня, наконец, они втроем снова вместе, и все прямо как было в детстве – Ширакумо мертв, а Хизаши и Шота цепляются друг за друга так, словно это конец чертового света.