Archive of Our Own

Эллана Лавеллан терпит и улыбается, когда ее путают со служанкой; скрипит зубами, когда Кассандра предлагает добавить еще одного бога в ее пантеон; делает глубокий вдох, когда Сэра закатывает глаза, когда Вивьен начинает снисходительным тоном объяснять, как себя ведут в цивилизованном мире. Чтобы он сгорел в синем пламени. Дориан и сам проглатывает свое мнение о рабстве, когда ловит ее взгляд и стряхивает корку льда со своих одежд. Славно поговорили.

Железный Бык учит ее правильно выпускать пар. Он лучше других знает, как легко сойти с ума в незнакомом мире. И она выпускает пар на человеческих магах и храмовниках, на мародерах и даже на драконе, пока в ее голове звенят «мудрые и сочувствующие» речи сестер церкви. Она знает об их милосердном милосердии больше, чем они позволяют себе думать.

Она с нетерпением ждет новой встречи с драконом. После дракона жизнь начинает играть совершенно новыми красками, все становится проще.

Она пытается держать лицо, быть дружелюбной, быть удобной. И у нее получается.

Она терпит, когда шемы продолжают звать ее Вестницей их пророчицы — или кто она там? богиня? основательница церкви? В бездну ее.

Иногда ей хочется обвести свой валласлин красными чернилами и надеть огромные красные колпаки на уши, чтобы напомнить окружающим, что она долийка. Она уже специально заплетает волосы в тугие косы, чтобы ни одна волосинка не попадала на лицо, не закрывала уши. Ветвистый валласлин Эльгарнана и без того должен быть достаточно заметным.

Нужно было просить Хранительницу о том, что затмевает половину лица.

На самом деле все не так плохо, правда. С тех пор как она стала Инквизитором, многое изменилось в лучшую сторону.

Как долийская эльфийка, Леди Инквизитор Лавеллан представляла всех долийцев.

Поэтому быть просто Элланой — слишком большая ошибка в ее положении. Она может кричать по ночам в подушку, бить ее, рвать, проявлять чудеса воображения, представляя на месте несчастных птичьих перьев, завернутых в ткань, кого или что угодно — сначала это помогает, но вскоре тратить на это глупое насилие время и силы становится нелогично и больше вредит, чем помогает.

Лучше заняться чем-то полезным. Разобрать документы, подготовится к встречам следующего дня. Изучить проклятый этикет. Танцы, правда, были ничего такие — от орлейцев она ожидала худшего.

Ей остается довольствоваться только своим воображением, когда какой-то напыщенный индюк перед ней решает сверкнуть своим отрицательным интеллектом. Она видела конец света в будущем и некоторые словно решили убедить ее в том, что мир именно этого и заслуживает.

Жозефина и Вивьен со временем научили ее ставить подобные недоразумения природы на место, но этого всегда недостаточно.

Иногда даже Вивьен закатывает глаза, предлагая начать использовать положение Инквизитора и изменять мир к лучшему. Все чаще Эллане хочется игнорировать очевидной сарказм и раздражение в ее словах и действительно начать рубить головы с плеч.

Но она не может показывать агрессию — все и так слишком ревностно верят в кровожадных эльфов, которых всенепременно необходимо держать на железной цепи. Спасибо, что не в рабских кандалах.

Лед редко ассоциируется с агрессией и это помогает, тоже. Колючий мороз растекается у нее под кожей и возвращает в чувства; ее кровь стынет в венах, и она знает, что должна продолжать улыбаться. Когда кристаллики льда начинают расти на коже, она просто прячет оледеневшие пальцы в перчатках и терпит.

Утром она просыпается и решает, что нужно перестать называть людей шемами. Вечером приходит к выводу, что прекратит, когда хотя бы Скайхолде прекратит краем уха слышать тошнотворное «кролик».

Все не так плохо, правда.

Все стало лучше.

Ее советники и соратники помогают. В самые плохие дни она убеждает себя, что продолжает все это терпеть только ради них. Они не заслуживают конца света. Даже Вивьен и Сэра, которых она совсем не сразу научилась и ценить — и это было взаимно. В основном. За исключением «долийского аспекта», особенно когда речь шла о Сэре.

Даже Тевинтер, пожалуй, спасать стоит только ради Дориана и Крэма. Дориан убеждал ее, что ни они одни такие белые и пушистые имперецы. И Эллана ему даже почти верит. Но потом видит взгляд Быка — и вся вера испаряется в мгновение.

Эллана должна продолжать, потому что знает, что все они готовы умереть за нее. Даже если она — просто воплощение шанса победить древнее зло. Даже если она — простой символ.

Все хорошо, правда.

Одно знакомство, один соратник оказался особенно полезным.

Солас абсолютно неповторим. Эллана никогда не встречала никого и близко на него похожего. Есть в нем что-то словно от самых старых и мудрых Хранителей, которые собирают у костра всех от мала до велика, заставляя других, «обычных», Хранителей слушать их истории, разинув рот.

Но такое сравнение было слишком большим комплиментам — для Хранителей, не для Соласа.

Сэра закатывает глаза и обвиняет Эллану в излишней эльфийскости, Солас приподнимает бровь и молча осуждает ее недостаточную эльфийскость.

Оба раздражают ее в такие моменты до посиневших пальцев.

Общаться с Соласом правильно: логично и полезно. Он свободно делится знаниями, ей просто нужно было научиться задавать правильные вопросы. А его снисходительный тон проступает не так часто, чтобы стать настоящей проблемой.

Держать его поблизости полезно и для Инквизитора, и для пытливой долийки, и для любого уважающего себя мага. Да и только он может что-то сделать с Якорем в ее руке, заглушить эту вечную боль, объяснить, что на самом деле с ней происходит, не упоминая некие всевышне-всевышние замыслы.

Это до сих не объясняет ее импульсивности. И… отчаянного любопытства? Эллана не совсем знает, как описать это чувство.

И Солас был прав. Тот поцелуй действительно был необдуманным, импульсивным. Она часто думала о нем, но точно не из-за сожаления. Просто… Она не могла понять зачем это сделала. Это было нелогично.

И поцелуй, и мысли о нем.

Возможно, Сэра права в том, что эльфов неминуемо тянет к другу, возможно даже действительно для размножения. Но к другим эльфам Эллану никогда не тянуло — по крайней мере точно не из-за того, что они эльфы.

Да, в конце концов это оказалось полезным поступком — отношения с Соласом полезны, но откуда она могла знать?

Горделивый, под стать своему имени, он всегда твердо стоит на ногах, спина его всегда выпрямлена как у солдата. Рядом с Калленом он смотрится также органично, как и в своей ротонде в компании красок и мерцающих огоньков. Эллана сразу отметила, что со временем в Скайхолде его лидерские качества стали чувствовать себя слишком комфортно. В Убежище он себе такого не позволял, старался не привлекать к себе слишком много внимания.

Почти обидно, что даже намека на командный голос она от него ни разу не слышала, когда они были наедине.

В конце концов, в этом она могла признаться себе, но не ему.

Он знает магию, которую никто не практикует — в общем понимает магию на каком-то совершенно ином уровне, каждое его заклинание такое же естественное, как дыхание, это восхищает Эллану до забавного чувства внизу живота, это пугает ее до дрожи в груди, почему-то; он знает древний эльфийский — точно больше, чем он сам себе приписывает, и он точно не мог выучить его так хорошо в Тени, общаясь с духами и гуляя по воспоминаниям — язык вторичнее чувств и смыслов, язык для духов скорее помеха, чем инструмент — Солас сам почти именно этому ее научил; он сновидец — само по себе редкий и ценный дар, но его навыки на несколько голов превосходят все, что она слышала о сновидцах от Хранительницы — она старается об этом не думать, но для него даже убийство во сне, должно быть, самая тривиальная задача на свете — она не спрашивает, боясь узнать ответ на этот вопрос; он знает об истории ее народа больше всех, иногда даже хотелось посадить его перед собой и записывать все, что он говорит — может быть, если все это закончится, она именно так и сделает; он полон противоречий и секретов, которые сводят ее с ума, потому что она не может указать пальцем ни в одно конкретное место — изредка она подлавливает несоответствия в его рассказах, но он с непревзойденной элегантностью всегда уходит от четких ответов, заводил ее в дебри совсем других разговоров, заставляет забыться.

Но больше всего интереса в последнее время у нее вызывает его совершенно другие таланты.

Множество других талантов.

И она напоминает себе обо всех талантах каждый раз, когда стыдливо больше всего думает о другом, ценит его совсем не за его познания во всем, не за его магию — а за его поразительное умение справляться с ее раздражением.

Его прикосновения, легкая окутывающая все тело магия, успокаивающий шепот, долгие поцелуи, когда он позволяет ей упиваться своими чувствах, перенаправляя все ее эмоции и мысли, растапливая лед на коже, превращая колючий мороз злости в пылкий огонь наслаждения.

И в его объятьях она может эгоистично позволить своим ледяным стенам медленно таять, эгоистично нежиться в его тепле и заботе. Притворяясь, что она просто Эллана. Не Леди Инквизитор, не Вестница, не Первая из клана Лавеллан, да даже и не долийка вовсе. Просто Эллана.

И это было почти лучше дракона. Почти.

В конце концов, в этом она не могла признаться даже себе.

Очередная бессонная ночь, проведенная за докладами и попыткой понять тонкости Игры в очередной раз заставляют ее мысли улететь в совершенно неправильное направление.

Она хмурится, перечеркивая очередной лист письма из-за неправильно написанного слова в самом начале.

И именно этот «талант» Соласа не дает ей покоя больше всех остальных. Никто не может просто знать, как справляться с леденящими даже огонь злостью и раздражением. Это то, что может прийти только с опытом.

Но и об этом у нее не хватает смелости спросить у него напрямую. Разве она сама не пользуется им сейчас, как кто-то когда-то в прошлом? У нее просто не было права бередить его старые раны, у нее не было права на это любопытство.

Но Эллана разгадает своего таинственного отступника, даже если это будет последнее, что она сделает.

Если она будет еще жива, когда все закончится.

С каждым днем она сомневается в этом все больше.

Ей не нужно спрашивать Соласа или кого-то еще, чтобы знать наверняка, что Якорь убивает ее.

Солас может говорить, что, если обращаться с ним осторожно, отдыхать, стараться закрывать только один разрыв в день — все будет хорошо, но Эллана знает, что это как мертвому припарка. Как добродушное пожелание хорошо кушать и крепко спать.

Может быть, она проживет еще несколько лет, а может ей остались считанные месяцы.

И ее злит, что она не может торопиться еще больше.

Чернила расползаются во все стороны, портя очередной лист бумаги. С абсолютно прекрасным письмом. В такие моменты Эллана сомневается, что лед настолько уж лучше огня. Огонь мог хотя бы очистить ее стол от идиотских прошений. А от оттаявшей бумаги только больше проблем.

Сегодняшний день обещает быть спокойным и размеренным. Без важный встреч и долгожданных докладов, без важных решений. Ленивый, бесполезный.

Столько времени приходится тратить в бесполезном ожидании отчетов, в выматывающих долгих тщательных подготовках ко всему.

Инквизитор не может так просто отправиться куда-то в одиночку, Инквизиция всегда должна быть подле.

Эллана знает, что разведчики у Инквизиции прекрасные — но все равно долийская гордость шепчет, что сама она бы уже давно выследила этого Корифея и пустила бы ему в лицо столько стрел, сколько уместилось в ее колчане — а все остальное бы исколола ее магия.

Но дело ведь не в Корифее? Не только в нем, точнее.

Но все остальное — это дело шемов, разве нет? Раз они такие прекрасные и самые лучшие — справлялись бы сами.

Усталость рождает раздражение. И этим раздражает только сильнее. Как всегда.

Эллана вздыхает, задувая свечу.

Солнце уже поднимается за горизонтом, но она может позволить себе, если не поспать, то хотя бы полежать несколько часиков. Так будет лучше для всех.

Мягкая просторная кровать уже давно стала приятнее и привычнее жесткой земли или тесного аравеля — пожалуй единственное исключительно радостное изменение в жизни Элланы. Если бы еще она могла по-настоящему наслаждаться этой маленькой роскошью. Хоть в чем-то кисейные барышни были правы — лежать на мягких подушках целыми днями не самое худшее времяпрепровождение на свете.

Может быть, она позволит себе выделить на это один день. Если победит.

Немногим больше часа она проводит под одеялом, пытаясь не думать ни о чем, пытаясь успокоиться и отдохнуть. Сон не приходит к ней.

Что же, по крайней мере, она успела отогреть замерзшие ноги и руки.

Перед собранием с советниками она спустится на кухню и приготовит себе чая покрепче.

А до этого нужно привести себя в приличный вид. Тугие косы, закрепленные в пучок — она несколько раз проверила, что ни одна волосинка не выбивается, немного чернил на глаза и помада на губы, чтобы синяки под глазами выделялись не так сильно, чтобы выглядеть увереннее и собраннее. Маскарад нормальности.

Отличная практика перед очередной неминуемой, заранее доведшей ее до отмороженных пальцев, встречей с проклятой королевой — императрицей, поправляет Эллана саму себя недовольно — Орлея и ее расфуфыренных подданных.

Как же ее раздражает, что от живой императрицы больше пользы, чем от мертвой. Долийцам вражда между шемами только на руку — но теперь Эллана слишком много думает о простом народе.

Не о человеках, эльфах, гномах и кунари отдельно, как раньше. И это ее, тоже, раздражает. Она Первая из клана, она должна заботиться только о своем народе. Но теперь это кажется так твердолобо и глупо. Это всегда было твердолобо и глупо. Ты просто хотела, чтобы все было так просто.

Позднее утро в Скайхолде встречает привычной суетой, в которой даже Леди Инквизитор без броских одежд может с легкостью затеряться. Кухарки уже давно привыкли к неловким утренним встречам и даже перестали потерянно предлагать помощь, давая возможность Эллане в желанном одиночестве собраться с мыслями за чашечкой крепкого чая.

Такого, от которого у Соласа бы все лицо сжалось.

Эллана улыбается, ярко представляя себе эту картину. У нее даже проскальзывает мысль забежать в его комнату и поцеловать его — но она быстро одергивает себя. Глупые мысли.

Вкусный чай, бодрящая утренняя прохлада, солнце, пробивающееся сквозь витражные окна, разрисовывает скучные каменные стены и полы в яркие цвета. Может быть, этот день — очередная бесполезная трата времени, но это не делает его плохим. Не все бесполезное обязательно плохое.

Не все плохое обязательно бесполезно.

Привычная улыбка налезает на лицо, стоит только открыть дверь в «кабинет» госпожи Монтилье. Эллана уже и сама не может сказать была ли эта улыбка просто механической привычкой, или она все же действительно рада видеть советницу Инквизиции каждое утро.

Вздох слетает с губ вместо приветствия — Жозефины, которая всегда дожидалась ее, нет на месте.

Эллана подходит к письменному столу, где каждый листочек лежит на своем месте, без единого чернильного пятнышка — разительный контраст с рабочим местом самой Элланы.

Сверху только отчеты и записки, не требующие отдельного внимания всех советников. Значит, Жозефина уже в ставке.

Эллана дергает плечами и возвращает легкую непринужденную улыбку. Сегодня будет неплохой день.

Она останавливается перед дубовой дверью, пытаясь вслушаться в речь советников — привычка, от которой она давно заставила себя отказаться — но внутри так тихо, что Эллана могла бы решить, что там никого нет, если наверняка не знала бы обратное.

Осторожно проводит пальцами по железной ручке, всеми силами уговаривая себя не поддаваться оскорбительным привычкам. Она не может подслушивать, подкрадываться и подозревать своих советников. Она себе обещала.

— Доброе утро, — она стучит в дверь, открывает ее излишне непринужденно, голос не выдает ледяного кома в горле. Эллана может продолжать это представление, пока не убедит себя в том, что все хорошо.

Могла бы.

Если бы три ее советника с бледными лицами не вздрогнули, когда увидели ее — словно она была демоном или порождением тьмы. Или хуже, гораздо хуже. Эллана и сама леденеет — в этот раз метафорически — ведь даже представлять то, что может привести Лелиану в такое состояние страшно.

Их создатель сошел с небес и решил всех уничтожить? Что еще, если не это?

Каллен, не смотря Эланне в глаза, но при этом, как всегда, наблюдая за ней слишком внимательно, приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но слова подводят его.

Эланна одновременно хочет вспылить и потребовать ответов, и не узнавать ничего вовсе, пребывая в блаженном незнании, в душащем предчувствии.

Лелиана осторожно кладет документы. Сверху помятый лист бумаги, еще не выпрямившийся до конца. Эллана подходит к столу ближе, в привычной манере опирается в него рукой.

— Час назад мы получили… письмо. Оно было не в конверте, поэтому… — Лелианна вздрогивает, натянутый профессионализм в ее голосе теперь не звучит так убедительно. — Нам пришлось его прочитать. Письмо для Вас. Из Викома.

Внутри что-то обрывается, словно ударом ногой в живот кто-то выбил из груди весь воздух.

Взгляд цепляется за последние строки, написанные до боли знакомым почерком.

«Хорошей тебе жизни, дален. Да будет всегда с тобой клан Лавеллан».

Почерком, который был с ней всю жизнь. Ее первые прочитанные слова, первые прописанные буквы, рецепты, записки.

Письмо прямо перед ней. Письмо, которое ей не хочется читать полностью. Которое она не может прочитать, потому что родной почерк внезапно становится совсем неузнаваем.

«Большая часть клана уже погибла».

— Леди Ин… Эллана! — Резкий голос Каллена заставляет ее отшатнуться от оледеневшего стола и едва не поскользнуться на ледяном полу. Бывший храмовник был слишком сентиментален. На его месте она бы давно убила себя, потому что маги в ее состоянии были слишком опасны.

— Прости, я… — больше всего на свете сейчас она благодарна, что Каллен больше не пытается к ней подойти. Что ни Лелиана, ни Жозефина не пытаются что-то сказать. Она сосредотачивается на этом чувстве, хватается за него как единственный проблеск надежды, за последнюю здравую мысль. — Я… Будет слишком отправить туда еще агентов?

— Эллана, мы пошлем туда армию, если ты прикажешь, — она не может различить эмоции в голосе Каллена. Она даже не совсем уверена, что он сказал именно это.

Послать армию. Это изначально было ее решение: не отправлять войска. Она знала, была уверена, что ее клан способен справиться с любой угрозой — и в этом суждении она была права. Но теперь, какой в этом прок?

Какой смысл в армии теперь? Ради мести? Эллана Лавеллан могла бы пойти на такое, Леди Инквизитор — никогда.

— У Инквизиции есть союз-… — Жозефина осекается, словно что-то осознав.

— Я перенаправлю в Виком других агентов в Вольной Марке. Мы должны разобраться в том, что произошло, — Лелиана недовольна собой, внезапно осознает Эллана. Ее люди, ее стратегии редко терпели поражение — наверняка это был сильный удар по гордости Тайного Канцлера Инквизиции. Это не было ее решением. Это было решение Инквизитора и как Инквизитор Эллана должна была напомнить советнице об этом, взять ответственность и принять последствия. Но слова застревают в горле.

— Виком — портовый город, окруженный непроходимыми лесами, — внезапно снова заговорила Жозефина. Ее голос звучит оскорбительно воодушевленно. Даже ее саму это смущает. — Кто-то мог спрятаться или успеть уплыть по морю, — ведь все эльфы умеют не привлекать в себе внимание в толпе людей. — Я не могу представить ни одного солдата, который смог бы запросто отыскать настоящего долийца в лесу, — продолжает она тише и собраннее, в конце косясь на Каллена, который только слегка кивает в подтверждение ее предположения.

Кто-то мог выжить. Если не Хранительница, то остальные—

Они могли—

— Лелиана, — Эллана зовет своего Тайного Канцлера и что-то ей говорит. Почти уверена, что говорит.

— Так точно. Мои агенты найдут всех эльфов, бежавших и оставшихся в Викоме и сопроводят их в безопасное место.

— И… Можем мы… — Эллана прикусывает язык. Леди Инквизитор не может звучать так жалко. Не может. Соберись. Соберись. Соберись. — До прояснения деталей ситуации эта информация должна остаться между нами.

Чем меньше людей знают о случившимся-

Тем менее настоящим оно было.

Тем больше шансов спасти как можно больше людей.

— Так точно, — выпаливает Каллен даже быстрее Лелианы.

Эллана всматривается в карту, взглядом избегая письмо перед ней, пытаясь не смотреть на Вольную Марку, пытаясь не искать глазами все остановки ее клана.

Лелиана, ее агенты знают о последних остановках клана близ Викома больше, чем она.

Шемские шпионы знали о клане Лавеллан больше, чем Первая.

Ей нужно отвлечься. Она не может оставаться в Скайхолде сейчас, сходя с ума от мучительного ожидания, точно зная, что ничего не сможет сделать, ничем не сможет помочь, не сможет вернуться домой.

Ей нужно напомнить себе, кем она стала.

— Каллен, где сейчас самая критическая ситуация с разрывами? — она знала ответ на этот вопрос несколько часов назад, несколько минут назад.

— Силы Инквизиции способны держать все под контролем. Большинство разрывов не активны, если не подходить к ним слишком близко. Эллана, у тебя есть мы, у тебя есть Инквизиции. Ты можешь отдохнуть, — слова Каллена заставляют ее только поморщиться.

— Никаких срочных тоже нет, Леди Инквизитор, — Эллана не помнит точно, но знает наверняка, что Жозефина врет.

И как бы сильно ей не было бы понятно желание советников запереть нестабильного мага в башне, она просто не может им позволить отстранить себя от дел таким образом.

— Нет. Я лучше отправлюсь куда-нибудь. Закрою разрывы, — ведь именно за этим она все еще была здесь, а не со свои кланом. — Я приду в себя на свежем воздухе. Обещаю.

Советники Инквизиции переглядываются, недовольные, но, не найдя причин отказать, расставляют на карту отметки разрывов, каждый регион сопровождая сжатым отчетом. Эллана благодарна им за то, что они не против повторить то, что она должна знать сама.

В таком состоянии она действительно годится только для закрытия разрывов. И убийства венатори — возможность встречи с которыми вызывала холодок на шее от нетерпения и, вместе с ним, страха.

Поэтому ей нужен был Солас. Рядом с ним она может не бояться, что какой-нибудь демон решит воспользоваться ее слабостью.

Нужно отправляться сейчас же. Она не выдержит, если Коул узнает. Он наверняка уже все знал.

Ей не нужна жалость. Ей просто нужно вспомнить, напомнить себе.

Путь до Изумрудных могил прошел на удивление мирно.

Эллана постоянно обвиняла шемов в забывчивости, хотя и сама с легкостью забылась в рутине, потерялась в мерном цоканье копыт по неухоженным дорогам; в свежем воздухе; в пейзажах, бесконечно огромных, но слившихся в один бессвязный рисунок; в поисках сухих веток для походного костра; в спокойных перепалках Быка, Соласа и Кассандры — Эллана обычно любила слушать их разговоры, но на этот раз их спокойные голоса едва пробивались через завесу пустых мыслей, убаюкивая и успокаивая осознанием, что кто-то был рядом.

Они не устанавливали палатки — только один раз за все семь дней, когда ночью был дождь — и на твердой земле Эллана чувствовала себя спокойно, ночное небо гипнотизировало ее как никогда раньше. В детстве она почти всегда засыпала под вечерние рассказы Хранительницы у костра. Воспоминание, которое вернулось к ней перед тем, как она провались в очередной сон без сна.

Она старалась вести себя как обычно — к ее ужасу, у нее получалось чересчур хорошо. И у нее даже не было сил злиться на себя. Наверное, что-то мог заметить только Бык, но, если и так, он тоже предпочел притворяться.

— Венан, — обращение уже давно стало привычным, но все равно тяготило каждый раз, оставляя неприятное горькое послевкусие. Она научилась игнорировать это. — Как твоя рука?

Завтра они уже должны будут закрыть первый разлом в Изумрудных могилах. Довольно рядом было еще два, но Солас категорически запретил ей закрывать разрывы так часто без необходимости.

Ей больше нравилось, когда во Внутренних Землях она его не волновала так сильно — она ни на секунду не поверила в его рассказы о том, что он тогда еще просто не знал, как Метка будет влиять на ее здоровье.

Эллана поднимает левую руку и вперивается в нее взглядом, внезапно осознавая, что все их путешествия не снимала перчатки.

— Все хорошо, — она неопределенно пожимает плечами, не в состоянии понять собственные ощущения.

— Позволь, — Солас не дожидается ее ответа, присаживаясь рядом, сразу же беря ее левую руку в свои. Осторожно, словно боясь поранить, он стягивает перчатку, обнажая… Эллана хмурится, увидев свою пятипалую конечность — называть это рукой как-то неправильно — с обмороженными пальцами, покрытыми инеем, с неестественно синеватыми ногтями, с пульсирующими грязно-зелеными жилками. Она переворачивает ладонь, чтобы ужаснуться еще и вздымающейся Меткой, которая точно хотчет вывернуться наизнанку, поглощая все вокруг.

— Венан, — Солас вздыхает настолько пронзительно разочарованно, что Эллане сразу же хочется оправдаться: рука не была такой, когда они уезжали из Скайхолда, боли правда никакой не было — но она проглатывает этот ком в горле. Она ожидала услышать его заслуженные упреки. Но он ничего не говорит.

Она не ожидала, однако, с такой легкостью оказаться у него на коленях. Даже писк теряется в удивлении.

Эллана вертит головой, внезапно забыв, что они остались наедине — Бык и Кассандра недавно ушли за… хворостом?

А.

Они ушли по вежливой просьбе Соласа.

В отличие от него, она не чувствует себя достаточно комфортно, чтобы проявлять близость на людях. Она смирилась с тем, что он будет вопреки любым протестам звать ее «венан», но одна мысль, что кто-то увидит их наедине вызывает у нее панику. Панику, причины которой не понятны даже ей самой. Хотя их отношения не были секретом для ближнего круга с самого начала.

Бык и Кассандра могут вернуться в любой момент, правда, но Эллана усилием воли заставляет себя успокоиться.

Солас начинает осторожно разминать ее руку. Эллана смотрит, как кожа мнется от его прикосновений, но ничего не ощущает. Неужели, руку уже пора отрезать?

Нет, даже если все ее тело онемеет, она не может лишиться левой руки, она не может потерять способность закрывать разрывы даже ради своей собственной жизни.

Сквозь одежду она чувствует, как Солас утыкается ей в плечо и снова вздыхает.

Вскоре тепло его магии ощущается во всем теле, слабее всего — в руке, которая медленно возвращает себе здоровый оттенок, даже Метка, словно подчиняясь ему, постепенно утихает, темные набухшие жилки впитываются обратно, пропадая под кожей.

И Эллана ежится от непривычного ощущения. Она слишком привыкла к холоду, поэтому даже мягкое тепло ей показалось неприятным.

— Ир абелас. Я должен был заметить раньше, — глупо, но Эллана предпочла бы, чтобы он замечал как можно меньше.

Она шевелит пальцами левой руки, словно новыми. Боли больше нет. Она замечает ее только сейчас, когда она почти полностью исчезла. Рука ощущается непривычно подвижной и легкой, словно в ней нет костей.

Солас притягивает ее ладонь к своим губам. От такой нежности у Элланы внутри все сжимается, почти до тошноты. Ладонь выглядит гораздо лучше, чем несколько минут назад, но все еще недостаточно живой. Она не заслуживает такой нежности.

Еще один поцелуй, и Солас берет ее правую руку, так же осторожно снимает перчатку, так же заботливо разминает оледеневшую кожу.

Эллана и сама не замечает, как слишком расслабляется в его объятьях. Тело кажется свинцовым от усталости, которую она почувствовала впервые за несколько дней. Она почти уверена, что это тоже одно из странных заклинаний Соласа — только рядом с ним она чувствует себя так беспомощно и спокойно одновременно. И у нее даже нет желания проверить свои маленькую теорию, нет сил сосредоточится на потоке магии и поймать своего загадочного мага с поличным.

Из транса ее выводит нежный поцелуй в висок. Сколько времени прошло? Достаточно, чтобы ее руки снова стали похожи на руки, чтобы Солас успел расплести ее косы — голова чесалась от прилившей крови.

Это опасно.

Он опасен.

Эллана поворачивается лицом к нему, чтобы что-то сказать — она забывает, как только видит его едва заметную улыбку и этот пугающей своей нежностью блеск в глазах.

— У тебя губы синие.

— Не правда! — она хочет прикрыть губы ладонью и растереть их в привычной манере, но Солас так довольно хмыкнул, что ее ладонь неосознанно оказывается на его щеке. — А у тебя уши красные.

И, прежде чем он успевает что-то сказать — хотя его игривое «неужели?» и без того эхом отдается в голове — она приближается и накрывает его горячие губы своими, правда ледяными.

И вместе со спасительным теплом приходит желанное забвение.

Поцелуи Соласа всегда были одинаковыми. Жадными и нежными, жаркими и дурманящими, с едва заметной ноткой отчаяния. Эллана просто не может сопротивляться, не хочет. С наслаждением забываясь в ласках каждый раз.

— … потому ты и не ответственная за боевой дух! — внезапный бас Быка в отдалении заставляет Эллану резко отстраниться. Солас помогает ей выпутаться из своих объятий и слезть с колен — Творцы, когда она успела так залезть на него?! — и даже поправляет волосы, которые сам и распушил.

— Венан, — он склоняется над ухом, — ты всегда можешь обратиться ко мне за советом, — он целует ее в щеку и отстранятся на почтительное по ее меркам расстояние.

Эллана вроде бы кивает и благодарит его, продолжая твердить себе, что он должен быть последним, к кому она обратиться в ее положении.

Перед сном придется заново заплетать косы. Эта мысль медленно выводит ее из себя.

Иронично, что Эллана так сильно хотела заняться чем-то полезным, а в итоге едва ли не наплевала на все, только услышав от Хардинг о драконице.

Бой с ней точно поможет забыться.

Эллана отдергивает себя. Она пришла сюда не за этим. Она хотела напомнить себе о том, кем она была. Кем она стала.

Не думая, она сразу же обещает Быку, что они сразятся с драконицей, если будет возможность.

В первую очередь беженцы, разбойники — как бы они себя не называли, — разрывы…

Эллана закрывает глаза, делает глубокий вдох и заставляет себя сосредоточится на настоящих проблемах.

Едва успела пройти половина дня, а их группа успела сделать больше дел, чем Эллана сделала за целый месяц в Скайхолде. Преувеличение, но когда целыми днями раскладываешь бумажки и пишешь сотни напыщенных писем сложно убедить себя, что ты занимаешься чем-то полезным.

Левая рука, еще не успевшая стабилизироваться после закрытия разрыва, приятно зудит.

Спустя столько бесполезных, потраченных впустую дней, наступил долгожданный полезный день. День, который мог бы быть еще полезнее, если бы не бесполезные ограничения, наложенные на нее. У них бы хватило времени закрыть еще два разрыва неподалеку. Но вместо этого они, не торопясь, направляются в лагерь Инквизиции.

И у Элланы слишком много времени и сил на мысли.

Солнечный свет пронизывал лес до самой земли, просвечиваясь сквозь зеленные листья. Кажется, что на деревьях действительно растут изумруды. Эллана прикрывает глаза, прислушиваясь к знакомым звукам незнакомого леса, ощущая рыхлую почву голыми стопами, корни деревьев, траву и веточки, трескающиеся под ногами.

Ничего из этого не может успокоить ее.

Она открывает глаза и сразу же замечает статуи, остатки древних стен. Дворянские поместья.

И деревья. Каждое дерево в лесу.

Она хотела напомнить себе, кем стала. И только в тени Великого Леса она осознала иронию своего выбора.

Может, это судьба. Может, ей стоит вспоминать не об обязанностях Леди Инквизитора, а об обязанностях Первой из долийского клана? Вспомнить, почему на этом месте растет лес, вспомнить, почему в нем так много деревьев?

Вспомнить, почему у ее народа больше не было храмов, почему здесь стояли все эти статуи и почему в обещанной им, эльфам, земле стоят орлейские зимние поместья.

Она могла бы разрушить их. Всего лишь несколько огненных бурь. Да. Она могла бы.

И сейчас, когда почти в каждом из них обосновались разбойники ей бы даже не пришлось оправдываться. А статуи? Всего лишь сопутствующий ущерб.

Хватит ли ей хитрости разрушить шемские империи, притворяясь спасительницей и миротворицей? Хотя бы одну?

Они сами назвали ее Вестницей Андрасте, в конце концов. И если Андресте и сделала что-то действительно полезное за всю свою жизнь…

— Эллана? — голос Кассандры звучит странно, обеспокоенно. — Что-то не так? — Эллана отводит взгляд от лица каменной Андрасте, на которую она смотрела так долго, что даже Кассандра решила выказать обеспокоенность.

— Я просто… Это место наводит на мысли.

— Долы прекрасны, — соглашается сама с собою Кассандра, осматриваясь по сторонам, явно наслаждаясь ложным миром леса. — Для тебя это место, должно быть, многое значит.

У Кассадры наверняка есть сильное мнение на этот счет — или, может, она никогда об этом не задумывалась. Зачем ей думать об эльфийских проблемах. Она ведь даже не из Орлея.

В любом случае у Элланы нет желания что-то об этом рассказывать, не сейчас.

— Долийцы, — она бросает взгляд на Соласа, — мой народ произошел от эльфов, которые отказались сдаться, когда люди нарушили договор и разорили Долы, — она осознает, что фраза прозвучала почти как вопрос, когда Солас кивает в подтверждение ее слов. Внутри все замирает от негодования.

— Надо же, — Солас хмыкнул в своей неизменно надменной манере.

Пожалуйста, ничего не говори.

Замолчи, прошу тебя.

Заткнись. Заткнись. Заткнись.

Эллана клацает зубами так сильно, что голова начинает болеть.

— В кои веке долийцы запомнили что-то правильно. Надо это отметить. Дерево посадить, что ли, — он разводит свободной рукой, которой не опирается на посох, его выражение лица, это лицо—

Рука Эланны горит от удара даже через перчатку.

Удивление в глазах Соласа сменяется на что-то темное, надменное. Словно он только что в чем-то убедился. Большим пальцем он смахивает кровь с губы, словно забыв про свою невероятную эльфийскую магию.

Воздуха в груди так много, что все звуки тонут, даже ее собственный голос не может вырваться наружу.

Как она могла?

Как она могла забыть? Солас ненавидел долийцев.

Ему нравится Эллана, Леди Инквизитор. Он презирает Эллану Лавеллан, молодую долийку. Или это все — простое снисхождение.

Слов, рвущихся наружу так много, что она не может произнести ни звука. Она еще раз заглядывает в глаза Соласа, не в состоянии прочитать в них ничего — и мерзкое чувство удовольствия наполняет ее изнутри. Теплое, тошнотворное.

В следующую секунду она уже бежит куда-то, чувствуя иней под ногами и смутно слыша крики спутников за спиной. Не важно, пытались ли они на самом деле догнать ее — у них все равно не было шанса выследить настоящую долийку в лесу.

Почему мысль о побеге пришла к ней только сейчас, когда ей больше некуда было бежать? Она могла бы уйти, закрыв Брешь.

Корифей, его моровой дракон, лавина, обмороженная кожа — и вот она уже сидела на троне, Алексиус перед ней в кандалах. И дальше, больше, все сразу.

Словно она никогда так и не выбралась из-под лавины, словно тонны снега и камней продолжали сыпать сверху, хороня под собой ее и весь мир, весь ее мир. И она жалобно сдирала пальцы в кровь, пытаясь выкопаться, пытаясь спасти всех вокруг. И ведь ей даже удалось убедить себя, что она была в ледяном гробу не одна.

И действительно, она слышала голоса снаружи. Возможно, они даже искали ее под снегом. Но только они были снаружи. Если она победит, они продолжат жить, не она.

Какая разница. Какая разница? Какая в бездну разница! Эллана Лавеллан, Вестница Андрасте, Леди Инквизитор — все они умерли во взрыве на Конклаве.

Даже мысли начинают тонуть в вязкой ненависти и отчаянии. Бессилие, усталость во всем теле захватывают, она словно забывает как ходить, полностью осознанно делая каждый следующий шаг — пока не путается в ногах окончательно и не падает в траву, едва успев выставить перед собой руки.

Вскрик от болит тонет в бессильном всхлипе.

Какая же она жалкая и бесполезная, бесполезная и жалкая.

Всю свою жизнь она училась защищать клан, жила ради него — а в итоге не смогла спасти даже саму себя.

Из-за нее они погибли. Из-за ее слабости, глупости, гордыни.

Эллана садится на землю и вжимает пальцы в глаза, как полная дура пытаясь отогреть их. Ей было уже все равно, но Дешанна вбила эту привычку слишком хорошо, беспокоясь, что ее глупая ученица вместо слез отморозит себе глаза. Ей нельзя плакать.

Но холод становится все сильнее. Эллана дрожит как листочек на ветру, не в силах сладить с собой и своими мыслями.

Она была бесполезной и жалкой — это было правдой, но… Но что-то еще. Она что-то упускала, прямо сейчас. Рядом с ней было что-то еще.

Левую руку выворачивает от резкой боли, и она откидывают руки от глаз. И даже через искажения во взгляде она видит перед собой две темные фигуры, полные отчаяния.

Какая ирония. Стоило ей только отойти от о великого друга всех духов, как она наткнулась на демонов. На двух самых отвратительных демонов из всех.

— Фен’Харел вас побери! Это нечестно! Нечестно! — она подхватывает свой посох с земли и вскакивает на ноги — действие, которое выходит у нее так легко, что тошнота подступает к горлу.

Из всех демонов, которые могли вылезти из проклятого разрыва — почему именно демоны отчаяния?

Эланна впивается в посох мертвой хваткой так, что он трещит в руке, она стискивает зубы и начинает читать первое заклинание.

Вся магия выходит неправильной, то слишком сильной, то слишком слабой, то вместо огня искрятся молнии. Но это не важно. Важно то, что ее ноги медленно несут ее к шипящему разрыву, а демоны больше не лезут ей в голову. А пока в ее голову никто не лезет — она уверена в своей победе.

Территория вокруг разрыва выглядит как место схватки целого отряда магов. Необузданная магия всех видов искриться в гневе, огонь пожирает траву, а лед продолжает наползать на кору деревьев. С меньшими подозрениями Эллана могла бы оставить табличку с точным местом, куда она решила отправиться для тех, кто будет искать.

Она вздыхает. Нет, она не планирует убегать. Не совсем. Не по-настоящему. Убегать сейчас уже просто слишком поздно.

Левая рука искрится зеленым, пульсирует в такт разрыву прямо над ней. Эллана сосредотачивается — резкая боль пронзает все тело, и разрыв закрывается, оставляя после себя только горечь во рту и мурашки.

Она смотрит на Якорь, где-то на задворках сознания осознавая, что каждое биение разгоняет слабость по венам, но слабость недостаточную, не имеющую значения. С Внутренних Земель она не закрывала больше одного разрыва в день, и это забытое чувство не настолько ужасно, насколько оно казалось в воспоминаниях.

У нее есть еще силы идти и сражаться. И она помнит, как пройти к еще одному разрыву.

Поднять руку нелегко, заставить проклятый Якорь работать — еще сложнее, но в конце концов очередной разрыв в Завесе закрыт.

Она молодец, да? Они бы закрывали их два или три дня в обычном темпе, сколько бы демонов успело вылезти наружу, как пострадала бы природа за это время…

Лед замораживает рану в плече, обжигает холодом и останавливает кровь. Эллана так и не научилась исцеляющей магии в достаточной мере, но через несколько часов все равно станет легче, так что это не важно.

Больше ее беспокоит Якорь.

Темно-зеленые жилки бегут от Метки вверх по руке, отравляя, оскверняя ее кровь непонятной древней магией, сильнее впиваясь в ее естество, оставляя вечные следы на теле и душе. Метка на ладони пульсирует своим жадным зеленым светом, почти гипнотизируя.

Боли больше нет, только слабость.

Вместо закрытия, она могла бы открыть разрыв. Расширить его, питая своей магией. Эллана знала магию крови, ей бы хватило сил для создания еще одной Бреши. Почти наверняка. И это только с ее кровью. Рядом полно тех, кому и так лучше сдохнуть — венатори, красные храмовники, свободные придурки, или как их там.

Зачем?

А почему нет?

Мир ненавидит ее — ненавидеть его в ответ было честно, справедливо.

Эллана скупо усмехается своим мыслям, растягиваясь на траве. Только что закрытый разрыв еще пульсирует на поверхности Завесы.

Ей больше некуда возвращаться. С самого начала, она была готова помогать не только ради своего клана, не только ради долийцев, не только ради всех эльфов даже. Но сейчас смысл этого ускользает от нее. Глупо. Безнадежно. Наивно.

Она могла бы сдаться Корифею, предложить ему союз. Просто так, ради удовольствия увидеть, как мир станет точно таким, как она видела его в будущем. Или хуже.

Только она и Дориан знали. Только они на самом деле понимали.

Глубокий вдох.

Нет. Пожалуй, объединение с Корифеем, с этой падалью — слишком даже для злой истеричной мысли.

Просто мысли.

Пытаясь найти себя, она не ожидала найти столько тьмы и ненависти. Но что еще она могла там найти сейчас?

Советники Инквизиции были правы. Эллану Лавеллан нужно было сразу запереть в башне. И вытаскивать ее оттуда только в кандалах и только для закрытия разрывов. Больше она ни для чего не годилась на самом деле.

Ни для чего хорошего.

Она могла бы—…

Мысли начинают путаться, повторяться. Об Орлее, эльфах, долийцах, о Соласе, об Инквизиции, о Великом Лесе, о Соласе, о ее спутниках, о будущем, о Соласе, о демонах и духах, о магах, о Соласе. О том, как сильно она ненавидела Соласа; о том, как сильно он ненавидел долийцев и ее; о том, что гордость встанет у него поперек горла и не даст извиниться; о том, что он, наверное, и не планирует извиняться вовсе, не видя в своих действиях и словах ничего неправильного. Не видя в своем нарочитом оскорблении ничего неправильного. О том, что она была полной дурой, полагаясь на него, игнорируя все на свете и позволяя ему манипулировать собой. Солас много говорил. О чести и правильности, о свободе и выборе, о мудрости и том, как он ненавидел твердолобых глупцов. Он много говорил, но сам себя не слышал.

Эллана его ненавидит. До дрожи, до боли в зубах. Она не должна была забывать об этом. И она не забудет.

Обещание острым лезвием проскальзывает по сердцу, и силы окончательно покидают тело.

Сколько часов она пролежала без сознания — Эллана не знала. Достаточно, чтобы солнце скрылось за горизонтом, небо потемнело, а Лес наполнился стрекотанием кузнечиков и тихим-тихим шелестом крыльев и листьев, которые тоже боялись что-то спугнуть. Лес дышал в полвздоха, боясь проснуться и разбудить с собою всех непрошенных гостей. Он устал, растерзанный войной и конфликтами, терзаемый склоками праздных богатеев и глупцов до сих пор — он хочет тишины, он хочет времени.

Эллана силой переворачивается на живот и пытается подняться. Ноги дрожат, но могут двигаться, руки же никуда не годятся. Ничего, они и не нужны, чтобы добраться до лагеря.

Теперь ее раздражает только то, как наверняка жалко она сейчас выглядит. И без возможности это исправить. Ей противно даже смотреть на свои конечности — гораздо, гораздо хуже, чем прошлой ночью. Она проверяет каждый палец на руке и ноге, чтобы убедиться, что они все еще не отмерзли окончательно.

Ее неспособность контролировать собственную магию раздражает. Почему она не может ее контролировать? Она способный маг, умеет быстро учиться. Почему, почему магия упорно продолжает не слушаться ее до конца?!

Не придумав ничего лучше, Эллана пропускает разряд молнии по рукам и ногам, приводя их в чувства. И это помогает, хоть разряд и вышел нестабильным, то слишком сильным, то слишком слабым. Шаги становятся равнее и увереннее, легкая тупая боль продолжает раздражать, но не более того.

Согревающие заклинания выходят неправильно. Она столько раз испытывала их на себе, столько раз наблюдала, как Солас их сотворяет — и все равно не может повторить. Это глупо.

И ей не нравится вспоминать о Соласе. Его имя, его образ все еще неприятно прокатывается в голове только расстраивая и зля ее еще больше.

А ведь он тоже будет в лагере. Ждать ее. Не из-за беспокойства, а чтобы показать, как сильно она была неправа, каким глупым был ее поступок, как она задела его чувства. Чтоб ему, праведнику такому, пусто было.

Лагерь оказался лишь немного дальше, чем она ожидала. Да и некоторые крутые склоны на карте оказались неточными — на карте, которую она держала у себя в голове, впрочем.

Слабый свет от огня постепенно усиливается, а вместе с ним и голоса становятся отчетливее. Разведчики о чем-то разговаривают, Эллана не может разобрать слов сколько бы ни вслушивалась. Зато слышится голос Быка, его бас было сложно не расслышать, и голос Кассандры, который Эллана различила только по ядовитому недовольству. Голоса Соласа не слышно. Эллана и не надеется, что он ушел исследовать свою любимую распрекрасную Тень, не дождавшись ее.

— Госпожа Кассандра! — вскрикивают разведчики, едва заметив Эллану. Довольно поздно, а ведь она шла не скрываясь.

Кассандра сидит у костра, внимательно наблюдая, что именно Бык добавляет в котелок. Вся ее поза напряжена, будто ее схватила судорога и не отпускает уже несколько часов. Гибкость никогда не была отличительным качеством Искательницы, но сейчас она и вовсе выглядит как грубая поделка из камня. Когда она вскочила и повернулась, сразу встречаясь с Элланой взглядом, каменные плиты должны были двинуться вместе с ней. Настолько грузной и неживой она ощущалась.

Лицо ее перекосило от недовольства и гнева, которое она, почему-то, направляет на Железного Быка. Тот же выглядит немного растеряно.

— Босс! Что случилось? — наигранно дружелюбный тон режет по ушам. Эллана ничего не отвечает, а просто продолжает идти вперед, к своей палатке. У нее нет ни сил, ни желания играть в друзей с Быком сейчас.

— Эллана! Ты не будешь есть? — что, теперь и Кассандра тоже? Вот уж кого Эллана бы не заподозрила в любви к наигранным интонациям.

Немного подумав, она останавливается, разворачивается и смотрит на котелок, в котором что-то бурлит. Насыщенный запах заставляет поморщить нос. К горлу подступает мерзкий ком отвращения, который Эллана едва сглатывает обратно.

Она знает, что голодна. Наверное. Она успела только позавтракать ранним утром — она должна быть голодна.

Эллана еще раз вглядывается в котелок, внимательнее, прислушиваясь к своим ощущениям. Она представляет эту жирную текстуру, волокнистые куски мяса, разваренные овощи, маслянистый запах специй и горячий пар, обволакивающий лицо. А потом она представляет, как будет подносить ложку ко рту, разжевывать мягкие ингредиенты и проглатывать. Снова и снова.

Это омерзительно. Ее мутит. С губ срывается звук, слишком похожий на всхлип. Глупо надеяться, что никто его не услышал, но она ни на кого не смотрела, чтобы знать наверняка.

— Я не голодна, — прозвучало недостаточно убедительно, прозвучало слишком жалко.

Может быть, брать кого-то с собой было плохой идеей.

Она и одна прекрасно бы справилась. Она всегда прекрасно справлялась одна. Продолжай повторять, пока это не обернется правдой.

В палатке лежали все ее вещи, каждое — немного не на своем месте. Слишком просторно, слишком уютно. Ее подчиненные постарались.

Подойдя к мягкой лежанке, Эллана бросает на нее свое тело. Солома, несколько слоев ткани, перьевые подушки и еще больше ткани. Даже Хранительница, да что там, даже больные в клане Лавеллан не могли и мечтать о такой роскоши. А теперь она с трудом вспоминает, как умудрялась чувствовать себя комфортно на практически сырой земле всю свою жизнь. За эти несколько дней в походе она соскучилась по мягкой поверхности под спиной.

Она поворачивается на бок, спиной к выходу и закрывает глаза. Ей не хочется спать, но тело подрагивает от усталости.

Шорох не заставил ее открыть глаз.

— Уходи, — и ей не нужно поворачиваться, чтобы знать, кто посмел проникнуть в ее палатку без приглашения. — Уходи.

Вопреки ее приказу, Солас подходит ближе, его шаги осторожные, но не так, как обычно. Он подходил к ней как к врагу.

И правильно делал.

К сожалению, сейчас она не может набросится на него и перегрызть горло.

Солас садится рядом с лежанкой. От его присутствия кожа покрывается сыпью в ту же секунду. Уходи, уходи, уходи.

— Ты закрыла еще два разрыва, — голос сухой и твердый. У Элланы начинает кружиться голова. Почему он не может просто уйти? Ей плохо. Он не извинится. Он полностью осознавал каждое слово. Он верил в каждое сказанное им слово.

— Уходи, — повторяет она, скрипя зубами. Мысли мечутся в попытке найти нужные слова, чтобы вынудить его уйти, чтобы оскорбить его так, чтобы он не захотел к ней приближаться. Его знания нужны были Инквизиции, но пошла это Инквизиция к Фен’Харелу. Эллана хочет, чтобы он оставил ее в покое и ничего больше.

— Хорошо. Я уйду, — с каким странным тоном он это сказал. Он что, злится на нее? Он? На нее? — Как только выполню свои обязанности как лекарь. Покажи руку, — Эллана вздрагивает и неосознанно протягивает ему руку. Кровь приливает к щекам — что за дурная реакция? Почему ей было стыдно? Солас вздыхает, нарочито громко. — Повернись, пожалуйста, — и она переворачивается на спину. Чем быстрее он уйдет, тем лучше. Он берет ее руку и начинает «выполнять свои обязанности как лекарь», без теплоты и нежности, к которым Эллана так привыкла.

Она поворачивает голову, чтобы увидеть лицо, наполненное такой неестественной безразличностью, что хочется выть.

И царапину на щеке.

Эллана закрывает глаза, пытаясь не обращать внимания на привкус железа во рту. Сволочь. Мудак. Лицемер. Трус.

— Я закончил, — наконец, он отпускает ее руку и поднимается, — Спокойной ночи, — гадюки прыщут ядом с меньшей злобой, чем эта его интонация.

Губы трогает усмешка.

«Что, я теперь недостойна быть твои сердцем? Или хотя бы просто надеждой?» — хочется спросить ей. Но она не может. Не потому, что голос не слушается, а потому, что она не уверена, что успеет закончить фразу до того, как та утонет в бесполезном всхлипе.

Она поворачивается обратно спиной к выходу, не отвечая ничего, напряженное тело немного расслабляется только когда она слышит, как удаляются его шаги.

Рука больше не болит, как и рана на плече, но Эллане теперь только хуже.

Следующие две недели Эллана плохо запомнила. Кассандра не отходила от нее ни на шаг, походка у Быка была немного странная, непривычно странная, а на горделивого мага она старалась не смотреть лишний раз, хотя он точно нарочно пытался мельтешить перед глазами, его отсутствие и отстраненность ощущались во всем.

Было много крови. Кассандра своим бездействием дала Эллане разрешение не сдерживаться в битвах, не хватала ее за руку, когда она убивала своих врагов слишком медленно и жестоко. Бык что-то шептал себе под нос, но тоже не вмешивался.

А угрюмый вид и осуждающий взгляд главного праведника ее едва ли волновали.

И только когда Скайхолд стал различим на горизонте Эллана внезапно вспомнила про дракона. Бык и без нее может себе позволить все запасы вина и пива в таверне — нужно придумать что-то другое, чтобы извиниться перед ним. В голову ничего не приходило. В следующий раз дракон будет их первой целью, несмотря ни на что.

Если следующий раз будет.

Эллана сминает в руках письмо от Жозефины, превратившееся в почти однородный комок бумаги. У них были новости о том, что произошло… происходит за морем. Советники Инквизиции рассудили правильно, не прислав ей сам отчет, когда она была так далеко от Скайхолда, от армии, от возможности поймать и запереть ее в крепости.

Эллана мотает головой, отгоняя все эти мысли. Может, все было не так плохо. Может, по возвращению в Скайхолд ее ждет ее народ — или просто новости, что они в безопасности.

«Виком — портовый город, окруженный непроходимыми лесами».

Никто не отыщет долийца в лесу.

В отличии от многих, ее клан часто имел дела с людьми. Подобно эльфам в городах, они могли затеряться в толпе и сбежать по мору.

«Большая часть клана уже погибла».

Она знает способности всех и каждого в своем клане. Они могут справиться с чем угодно.

И они выжили. Кто-то обязан был выжить.

Кто-то точно обязан был выжить.

Дешанна была лучшим магом из всех, что Эллана знала до встречи с… Вивьен и Дорианом. И пусть о ее судьбе глупо питать надежды — Хранительница не могла просто умереть, не приложив все силы на защиту выживших.

Нериен, лучший долийский охотник, не раз побеждавший всех в соревнованиях во время Арлатвенов. Сурен, до глупого сильный воин, который мог в руках перетаскивать аравели. Талия и Телманор, им еще не было пяти, но они уже лазили по деревьям лучше всех белок в лесу. Нериен только на мгновение отводил взгляд — и вот детишек уже приходилось искать в окрестностях лагеря целым отрядом охотников.

Творцы, им еще не было пяти.

Мириани, которая знала и понимала историю народа лучше Элланы, лучше, может, даже самой Дешанны…

Эллана же не может сделать лук из железной коры, не знает как правильно выделывать кожу, ее стрелы всегда летят немного мимо цели, эльфийский язык звучал коряво, без ритма — раньше, до встречи с… раньше, до того, как она покинула клан. Покинула клан, чтобы набраться опыта, чтобы повзрослеть.

Это нечестно.

Эллана знает лишь магию. Жалкую, ничтожную часть от культуры своего народа, которой владел каждый долийский маг без исключения. Это нечестно.

Она была самой бесполезной из клана. Она была только Первой. Бесполезной Первой, праздно нежившейся на пышно взбитых перинах на другом конце света, когда ее клан умирал от рук сумасшедших фанатиков.

Глупая Первая, которая обрекла на смерть себя, а потом и весь свой клан.

Это нечестно.

В голове проносятся воспоминания о разговоре с Лелианой в Убежище. Та могла молиться своему создателю, могла обвинять его и вопрошать — у Элланы не было даже этого. Творцы заперты и не слышат молитв, не слышали криков народа и в более страшные времена. Она может винить только себя, и винить точно заслужено — если, конечно, не решить сойти с ума и не начать обвинять Ужасного Волка, который заточил Творцов на небе. Но это даже в мыслях звучало глупо.

Все это было лишь последствиями ее глупости, ее бесполезности.

Она прикрывает глаза, когда видит ворота Скайхолда впереди. Обычно, внутри крепостных стен ищут защиты от ужасов внешнего мира, Эллану же настоящий кошмар поджидает внутри. Как будто еще не поздно дернуть за поводья, пришпорить верного коня и умчаться далеко-далеко, туда, где она сама не сможет себя найти, и до конца своей недолгой жизни притворятся, что ничего не случилось.

Деннет недовольно бурчит что-то о холоде и испорченной коже, помогая Леди Инквизитору спешиться.

В голове становится болезненно пусто, мир перестает существовать. Она взбирается по лестнице на ватных ногах, проходит через главный зал, кажется, по привычке кивая в ответ, когда кто-то пытается ее поприветствовать.

И снова она в одиночестве стоит перед огромными дубовыми дверьми, прислушивается, хотя знает, что ничего не услышит — советники знают, что она вернулась. Неужели эта маленькая дверь всегда открывалась с таким усилием? У Элланы дрожат руки.

Покарябанный каменный пол, роскошный ковер на нем выглядит как насмешка, как попытка прикрыть то, что нельзя исправить. К тому же он был грязный и старый — Эллана замечает плешь у основания стола командования. Никто из ее советников не встретил ее взгляда.

Жозефина запоздало вздрагивает, когда дверь в комнату закрывается, но не поднимается со стула. Лелиана поправляет перчатку знакомым до боли в пальцах движением и тихо откашливается.

— Леди Инквизитор—

— Эллана, с возвращением! — хриплый голос Каллена режет слух, Лелиана морщится и снова вздыхает, собираясь с мыслями. В обычный день девушки бы посмеялись над командиром, который так глубоко ушел в свои мысли, любуясь видом из окна, что перестал замечать все на свете. Эллана почти слышала предложение Лелианы или Жозефины помочь ему наладить отношения с той, кто заняла все его мысли, Каллен бы возмущено встрепенулся, утверждая, что у него совершенно определенно нет никакого объекта воздыхания, хотя покрасневшие уши выдавали бы его с головой.

Эллана не знает, случится ли в ее будущем еще хотя бы один обычный день. Какое право она имеет право смеяться, когда предала свой клан?

Каллен подходит ближе, и эта близость немного успокаивает. Да, он перестал принимать лириум, но в случае необходимости он все еще, к счастью, мог справится с сумасшедшим магом. Одним точным взмахом меча. Это успокаивает.

— Леди Инквизитор, — снова начинает Лелиана, — как мы и решили, несколько наших агентов были перенаправлены в Виком, чтобы разобраться в произошедшем и помочь пострадавшим. В колодцах Викома были обнаружены кристаллы красного лириума, почти во всех, кроме тех, что находились в эльфинаже, — Эллана стискивает кулаки. Корифей. — Почти все жители заражены… — Лелана останавливается словно на полу слове, откладывает один листок в сторону. — Как мы и предположили, многие эльфы пытались спастись из Викома по морю, но герцог Антуан, прикрываясь введенным карантином, закрыл все порты и из пушек обстреливал судна, замеченные слишком близко к городу. Однако, наши агенты в других городах сообщают об эльфах-беженцах. Я поручила оказывать им помощь. По утверждениям самих беженцев, никаких долийцев среди них нет.

Отношения долийцев и городских эльфов нельзя назвать простыми, но верить на слово напуганным людям в любом случае глупость. С другой стороны, заметить долийца в толпе — Эллана надеялась, что толпе — эльфов несложно.

Из всего клана валласлинов еще не было только у детей.

Голос Лелианы зазвучал снова, обрывая мысли, каждое слово впивалось в голову словно пиявка. Только ровная, подчеркнуто равнодушная интонация помогала Эллане стоять на ногах. А Лелиане продолжать говорить.

— Расследование на земле завело наших агентов в тупик. В какой-то момент следы бежавших из городов постоянно обрывались. И пусть в итоге точных ответов агенты найти не смогли, хотя определенные догадки у них есть, они смогли убедиться, что бежавшие эльфы находятся в безопасности, под присмотром и защитой Мерриль. Подругой Варрика и… и бывшей Первой клана Сабре. Мерриль отказалась показывать агентам что-либо, но сказала, что под ее опекой находятся только городские эльфы. И последнее… — голос Лелианы предательски дрогнул. Она откладывает листок и кладет руки на небольшую деревянную коробку перед собой. Коробку, существование которой Эллана отрицала до этого момента. Отрицала настолько успешно, что сейчас не можнт вспомнить почему.

С несвойственной тяжестью, Жозефина поднимается со стула и встает ближе к Лелиане.

— И последнее… Агенты проверили все лагеря клана и… В этой коробке они собрали все личные вещи, найденные на телах долийцев… которые еще не успел поглотить красный лириум…

Лелиана замолкает, последние слова дрожат в горле, застревают в голове.

Эллана прикрывает глаза, осмысляя все еще раз, словно она могла что-то понять совсем неправильно, словно пытаясь найти противоположный смысл четко подобранных слов.

Ее клана больше не было. Никого не смогли найти.

Никого. Никого не осталось. Никого, кроме нее.

Эллана думала, что эти непроизнесенные слова сломают ее. Разозлят, заставят упасть на пол и закричать, заплакать в первый раз в жизни, сойти с ума и отдать душу демону, потерять способность ясно мыслить, стать воплощением злобы или горя — она ожидала чего угодно, кроме пустоты.

Несколько раз она повторяет себе, шепчет, что весь клан ее погиб, но не может вызвать в душе снежную бурю как ни старалась. В голове так болезненно ясно.

Она подходит ближе к столу и послушными руками придвигает коробку со всем, что у нее осталось от клана Лавеллан. Она такая легкая. Нужно что-то сказать. Трагедия уже случилась, но с ее последствиями кто-то должен что-то сделать.

— Каллен. Нам нужны люди, чтобы уничтожить скопления красного лириума. И держать зараженных горожан под присмотром, — Эллана усмехается. Ей придется помогать тем, кто приложил руку к убийству ее народа, придется искать ресурсы, чтобы излечить их. Это просто смешно. — Раз Мерриль подруга Варрика, то связь с ней разумно доверить ему. Раз она действительно помогает городским эльфам скрываться от погромов, ее нужно обеспечить всеми необходимыми ресурсами…

— Наши агенты продолжат следить за обстановкой в Викоме и близлежащих городах.

— Эллана, ты не обязана-

— Каллен, все… нет, не в порядке. Но, пожалуйста, я… мне так будет легче, правда.

— Хорошо, но тебе нужно отдохнуть.

В ответ Эллана только кивает.

— Жозефина… — советница встрепенулась. — Нам нужно, чтобы местные власти, если не осудили случившееся в Вольной Марке, то хотя бы публично поддержали беженцев. Может быть, стоит попросить Селину… — просить женщину, которая без сожаления сожгла Халамширал заступиться за эльфов? Эллана начала осознавать, почему в Орлее все это называли Игрой — слово «цирк» подходило куда лучше, но и звучало не так привлекательно. — …вместе с Бриалой надавить на нее, она не сможет отказать.

— Императрице нужно вернуть доверие подданых, если она намерена продолжать свою политику и поддерживать дружбу с Инквизицией. Скорее всего, я смогу убедить ее открыто осудить произошедшее. Тогда и добиться помощи от дворян будет проще, — Эллана внезапно осознает, что Жозефина уже успела разослать «друзьям Инквизиции» просьбы о помощи и лишь ждала приказа или разрешения для более открытых и серьезных шагов. Как и Каллен, должно быть, уже начал искать людей для уничтожения красного лириума. Ее советникам не нужны ее приказах на самом деле, только ее разрешения, только для видимости.

— Эллана, тебе помочь?

— Нет. Я сама, — она подхватывает коробку, прижимая к груди так сильно, как только может. Ей нужно побыть одной. Прийти в себя, найти силы осознать случившееся. По-настоящему осознать, что она больше никогда не увидит своих близких.

В голове еще вертятся вопросы, ответы на которые Эллана боится узнать.

Тела. Сколько было найдено тел? Дети. Были ли среди них дети?

Если на эти вопросы вовсе были ответы. Воспоминания из прошлого заполоняют разум. Красный лириум везде, лезет из стен и слипшихся тел, поет свою искаженную песню, манит и лишает рассудка.

Она спросит. Обязательно спросит, как только наберется смелости услышать ответы.

Коробка с грохотом падает на стол, придавливая листы непрочитанных и недописанных писем, что-то с металлическим звоном падает на пол, но Эллана этого не осознает.

Сверху лежит небольшой конверт с запиской от Лелианы: «Письма найдены в тайнике рядом с главным лагерем. Переписка Шута и разведчиков клана».

Эллана вытаскивает случайное письмо и в глаза бросается корявый почерк Нириена, который в попытках научится писать правой рукой перестал писать левой. Бедный Шут, ему приходилось расшифровывать эти каракули. Она засовывает бумагу обратно, осознавая, что написанные буквы почти не складываются в слова, а слова лишены смысла. Она разучилась понимать его почерк? Это был код?

Следующим ее внимание привлекает кожаная книжка. Она знала, кому она… принадлежала. Поцарапанная кожа, обугленная по краям, листы, пропитанные кровью, едва различимые символы. Мириани с нее пылинки сдувала, ее бы хватил удар, увидь она сейчас труд свей своей жизни. Только она точно его не увидит. Она хотела возродить эльфийский язык, переизобрести давно потерянную письменность и потому придумывала короткие истории и кое-как пыталась их записать. Эллана вчитывается в попавшие ей на глаза строчки — некоторые буквы Мириани писала неправильно, некоторые слова явно выдуманные, но общий смысл считывается все равно.

Эллану передергивает от собственных знаний. Все это было для нее лишь красивыми закорючками в последний раз, когда Мириани ей это показывала. Она спешит отложить книжку в сторону. Ей больше не хочется думать.

Рядом с рабочим столом стоит ванна с горячей водой. Негласный обычай, с которым Эллана долго не могла смириться, пока Сэра с раздражением ей не объяснила, что подобные жесты — единственный способ простых людей отблагодарить божественную спасительницу, Вестницу Андрасте, всемогущего Инквизитора и бла-бла-бла далее по тексту.

Горячая вода обжигает кончики пальцев, словно Эллана поднесла их к открытому пламени. Она поднимает руку и наблюдает, как кожа краснеет и пульсирует. Холод не приходит ей на помощь как обычно, даже когда она пытается позвать его — магия рассеивается до того, как Эллана успевает ее поймать.

Ей нужно отдохнуть.

Наверное.

Она не чувствует усталости. Она не чувствует ничего, кроме боли на кончиках пальцев. Это неправильно.

Кровать проминается под весом, и Эллана тонет в чистых простынях. От них пахнет свежестью и совсем немного эльфийским корнем, любимый запах едва не выворачивает ее внутренности наизнанку. Он всегда был таким резким и сильным?

Мгновения растягиваются в минуты, минуты проносятся быстрее мгновений, часы сливаются в один рваный вдох, размазываются и улетают в бесконечность. Мир одновременно спешит вперед и болезненно стоит на месте. У Эланны кружится голова, ее тошнит и трясет от наваждения, но она ничего не может со всем этим сделать. Время не щадит ее, утекает сквозь пальцы как песок, застревает в ногтях и свежих ранах.

Через несколько долгих часов на грани помешательства тухнут свечи. Эллана не пытается заснуть, глаза отказываются закрываться, как и тело отказывается шевелиться. Пальцы сводит.

Всю ночь она пролежала в кровати, бездумно смотря на очертания коробки на столе.

Рассветное солнце опаляет глаза, знаменуя начало нового дня. А Эллана так и не смогла найти в себе сил подняться с кровати. У Леди Инквизитора много дел. Эллане нужно хотя бы снять с себя грязную одежду. Это бессмысленно.

Время течет своим чередом, незнакомым теперь Эллане, сквозь закрытое окно слышаться звуки улицы: приглушенный смех и вскрики, карканье птиц и завывание ветра — или ей только кажется, что слышаться? — стук в дверь, чей-то голос, тишина в голове, тишина в ответ. А потом еще раз. И еще, и еще. Она не знает, что сказать в ответ. Она не знает, что они могут сказать, чтобы она их услышала.

Все же, наверное, что-то она отвечала, проносится болезненно ясная мысль, иначе деревянная дверь уже давно бы слетела с петель. Но она не помнит. В голове только неразборчивый поток звуков, ощущений, запахов и жгуче яркое солнце, от которого болят глаза и мелькают точки.

Снова стук в дверь. Но не такой, как предыдущие. Этот словно стучит в голове, в такт сердца. Внимание заостряется на нем само по себе.

— Тебе кажется, что ты одна, но это не так, — Коул. Конечно. Он хочет, как лучше, но… — Ты не хочешь выходить. Снаружи холодно. И он… — Коул обрывает мысль, его интонация кажется… разочарованной? — Мир настоящий и это его до сих пор пугает… — Эллана прекрасно поняла, что он имел в виду. Легкий всполох льда касается ее сердца, но тает слишком быстро, чтобы побеспокоить ее покой. Она лишь слегка разочарована, что Коул пытался его оправдать. — Тебе нужно проснуться! — и она чувствует, как мальчик-дух растворяется за дверью, как ее разум снова заволакивает приятный липкий туман, как никто больше не заглядывает ей в душу.

Эллана вздыхает и переворачивается на бок, спиной к выходу.

Солнце рассыпается в объятьях твердых скал, и дышать становится немного легче. Эллана уговаривает себя подняться и сесть на край кровати. Тело начинает трясти сильнее, но ей все так же противна мысль о еде. Возможно, еще больше.

Она поднимается, не с первого раза, и, едва перебирая ногами, добирается до стола. Все вокруг плывет, тянется, словно в меду, мысли остро впиваются в голову, но каждая их них лишена смысла, путаются еще в самом начале, она не может сосредоточится ни на чем. Кроме коробки перед собой.

Письма в конверте, книжка Мириани, еще несколько книжек поменьше, три расписных кинжала, ожерелье… Все это знакомо Эллане. Ей страшно засунуть руку на самое дно и найти там что-то еще. Деревянную фигурку галлы. На галлу она была похожа только двумя скрученными веточками-рогами, а в остальном едва ли напоминала хоть что-то внятное, но Талии она нравилась. Нериен всеми правда и неправдами каждый вечер уговаривал ее отдать игрушку перед сном. Чаще всего ему приходилось вынимать деревянную галлу после того, как Талия засыпала. И с утра успевать вернуть ее обратно. Иначе не было ему прощения и снисхождения, а прощение Талии нельзя было добиться даже вареньем.

Эллана снова берет в руки книжку Мириани. Проводит слабыми пальцами по опаленной кромке, пытается оттереть впитавшуюся кровь. Открывает на первой странице, где символы еще неказисто дрожат, расстояния между ними слишком большое. В них еще не было смысла, Мириани только училась правильно их писать. Относительно правильно. Небольшой словарик из самых простых слов, первые внятные предложения, линии с каждой страницей все увереннее и увереннее. Эллана знает, сколько дней, недель, месяцев Мириани пришлось провести в древних руинах, чтобы собрать хотя бы такую крупицу, чтобы расшифровать то, что забыл даже воздух.

Забыл даже воздух, а один отступник откуда-то знал.

Эллана прикусывает губу.

И снова стук в дверь. И снова Эллана собирается не обращать на него внимания.

Щелчок и дверь с тихим скрипом открывается. Разве эту дверь можно открыть снаружи?

Шаг. Глухой, тяжелый, ровный и гордый.

Эллана вздрагивает и поворачивается лицом к выходу. Она не уверена, что хочет там увидеть. Какое бы выражение лица он на себя ни натянул, с какими бы намерениями он ни ворвался в ее комнату — он весь ей одинаково и полностью омерзителен.

— Зачем ты пришел? Мне не нужны твои услуги.

На щеке больше нет царапины. Две недели. Две недели она не обращала внимания на маленькую царапину от пощечины, которая отказывалась заживать целых две недели вопреки здравому смыслу. Она убедила себя, что не замечала ее, хотя это было все, что она видела на его лице.

Мороз скручивает до судороги внизу живота и Эллана спешит отвернуться от этого жалкого гордеца, решившего нарушить ее хрупкий покой.

— Эллана, — ее лицо перекашивает от отвращения, она сжимает книжку в руках до скрипа. Не смей говорить со мной в таком тоне. Не смей извиняться. Не смей. Ты сказал то, что хотел сказать, ты прекрасно имел в виду каждое слово. Всегда. Ты никогда не пожалеешь смеха над долийцами. — Я должен извиниться перед тобой.

Испепеленная кожаная обложка покрывается коркой льда. Родного, надежного и яростного.

Лишь на толику мгновения в голове проскальзывает мысль просто прогнать его, снова притвориться, что его не существует — и он уйдет сам. Он ненавидел, когда его игнорировали. Он ненавидел унижаться. Он ненавидел притворяться — еще больше, притворяться, что был не прав. Потому что он считает себя правым во всем.

Но эта мысль закручивается и пропадает в снежной буре, уже начавшейся в ее груди. Эллана резко поворачивается и клацает зубами, едва не рычит от злости.

— За что?

Он вздохнул, Эллана не успела понять что это было за чувство, предательски вырвавшееся из его груди, но оно ей не понравилось.

— Мои слова были необоснованно жестокими. Я ранил тебя, необдуманно. Я не знал, что случилось, — он делает несколько шагов, становится ближе, но Эллана чувствует, как расстояние между ними только увеличивается. — Прости меня.

— Ха! — пальцы, ногти оставляют вмятину на обложке. Эллана не знает, что сказать на это… даже подобием извинения это нельзя назвать… на эту издевку. Она смотрит ему прямо в глаза. В них нет ни капли правды, не считая обиды. Он выглядел как щенок, обкусавший всю мебель в доме и не знающий, почему хозяйка злиться на него. Только вот в отличии от щенка, к эльфу перед собой Эллана не испытывала ни капли жалости или умиления. — Тебе жаль, потому что твои слова ранили меня недостаточно сильно. Ты хотел, чтобы меня это задело. Может, это мне стоит извиниться за то, что я помешала твоему развлечению.

Она говорит, не обдумывая слова, но их правдивость бьет по самому сердцу, задевает ту последнюю живую, теплую часть его холодными ветрами. Больно. Ей хочется схватиться за грудь и лечь на пол, но она тоже не любит унижаться. Точно не перед ним. Точно не сейчас.

— Перестань, это—

Дыхание сбивается, звуки застревают в горле и звучит жалко, но она не может остановиться. Ей хочется ему все высказать.

Нет.

Ей хочется его задеть.

Ей хочется сорвать с него маску, ей хочется увидеть его злость, ей хочется увидеть его настоящего.

— Это ты меня прости. Тебе, наверное, было так больно, — слова попадают в цель. От тошнотворного виноватого вида на его лице не остается и следа. Она бы улыбнулась, но губы не слушаются.

— Эллана.

— Ой, извини! Я была неправа? Тогда, ты, наверное, вне себя от счастья, нет? Какая радость, этих мерзких недоэльфов стало меньше! Я знаю! Нам нужно устроить праздник в это честь. День освобождения Вольной Марки? Как тебе? Я уверена, на пиру ты найдешь множество единомышленников!

Она почти победила.

Он опускает взгляд и сжимает руки в кулаках. Его грудь вздымается слишком часто и резко — он изо всех сил старается проглотить злость и обиду, которую она сумела вытащить наружу. Еще несколько слов и его притворство падет окончательно.

Но слова не приходят к ней. Она высказала все, что накопилось у нее за две недели, внутри осталась только рокочущая метель и ярость, бездумная и безмолвная. Эллана тонет в ней, упивается ею. По всему телу пробегают мурашки.

Так откуда эта слабость во всем теле?

— Уходи, — он продолжает стоять неподвижно, только лишь закрывает глаза. — Уйди. Пошел прочь!

Он смиряет ее горящим взглядом и, наконец, уходит. Хлопнув дверью так сильно, что звук отдается в самом сердце и, наверное, разносится грохотом по горам. Может быть, из-за него сойдет еще одна лавина.

Книжка Мириани примерзла к руке намертво и только поэтому не полетела ему в след.

Эллана опустила руку и уставилась на нее.

Что она натворила?

Как ей теперь растопить лед, не повредив страницы? Почему, почему, почему она была такой бездарной и никчемной? Почему она могла только разрушать? Почему она ничего не могла сохранить? Почему, почему, почему?

Лед на руке не тает, ногти гнуться и ломаются, но не могут ему повредить. Ей страшно использовать магию — заклинания не получатся, выйдут из-под контроля, уничтожат последние частички ее дома.

Отчаявшись, Эллана хватает ножичек для писем и, насколько ей хватает терпения, осторожно освобождает книжку из своей хватки. Кровь помогает, и Эллана даже не задумается, что совсем не чувствует боли, когда прорезает свою собственную кожу еще раз. Она думает только о том, что только сильнее портит страницы, она думает о том, что ей нужно будет как-то растопить лед, не превращая его в воду. Она не знает как.

Она беспомощна и слаба.

Не из-за голода, которого она не чувствовала. Осознание окутывало ее с головой. Мерзкое, липкое, пробирающее до костей осознание.

Мириани никогда больше не закатит глаза и со вздохом не сядет рядом, еще раз объясняя, как писать буквы, она не сможет сама переписать истории в своей книжке, не сможет узнать новых правил, придумать новых слов, утащить Эллану в руины на несколько недель, а потом вместе с ней получать наказание от Дешанны; Дешанна больше никогда ее не накажет, никого не накажет, никогда не сможет объяснить самые основы магии, сидеть с ней днями и ночами, передавая знания, никогда больше не похвалит, когда у нее что-то начнет получаться, Эллана больше никогда не почувствует ее теплых объятий, после которых все волосы пропитываются дымом от эльфийского корня и смеси всевозможных трав, Дешанна больше никогда не раскурит свою трубку, которой не было даже в коробке; Нириен никогда так и не научится писать левой рукой. Талия и… Всех их больше нет. В тот день, в то утро она видела их в последний раз. Талия выпросила у нее последний мешочек с замороженными ягодами.

Эллана вздыхает, но не вбирает воздух. Тело словно покрылось сыпью — она пытается соскоблить ее как грязь, но это не помогает, делает только хуже. Все чешется, ужасно чешется.

Она стягивает с себя одежду — не уверена, что всю, не уверена, что не порвав половину — и залезает в ванну. Теплая вода обжигает кожу и сыпь утихает. Становится немного легче.

Было бы лучше, останься она с кланом? Смогла ли бы она помочь? Неопытная, слабая эльфийка? Вряд ли бы она что-то изменила, даже если бы вернулась сразу после закрытия Бреши. Или еще раньше. Инквизиция дала ей шанс, она встретила столько людей, она встретила…

Ей пришлось научиться сражаться слишком быстро. До этого она только тренировалась с Дешанной и иногда вместе с остальными отпугивала разбойников. Обычно среди разбойников нет магов, а парочка движущихся деревьев способны напугать их до полусмерти. Она защищала клан, но это было больше похоже на жестокую детскую игру, чем сражения. Эллана и сама удивилась себе, когда оказалось, что она умеет по-настоящему сражаться, когда вместе с Кассандрой, Варриком и… она смогла пережить тот злополучный день.

Чем дальше уходили ее мысли, тем сложнее становилось игнорировать его существование. Он всегда был рядом, он всегда был готов помочь ей советом, всегда искренне делился знаниями и мудростью. Она слишком хорошо помнила его взгляд, когда он умер, нет, не ради нее, а ради шанса другого будущего. Хотя в тот момент в взгляде ей показалось что он умирает ради ее будущего. В тот момент ей хотелось, чтобы это было правдой. Она никому никогда не признается в этом. Она призналась в этом себе только в этот самый момент.

Как бы Дешанна отреагировала, если бы она привела его с собой в клан? Понравилась бы ей его мудрость? Или она бы тоже не стерпела его оскорблений? Эллане очень хотелось, чтобы у него действительно была аллергия на галл, которую он стойко скрывает, чтобы не опозориться.

Нириен бы точно его невзлюбил. Без причины, он просто с детства терпеть не мог других гордецов — особенно тех, кого он не мог одолеть в честном соревновании. Интересно, умел ли маг-отступник охотиться? Эллана никогда не видела его ни с чем кроме посоха, с которым он обращался одновременно с мастерством Хранителя и неловкостью новорожденного. Чудо, что он ни разу не ударил себя по голове — по крайне мере, никто этого не видел.

Мириани бы точно от него не отлипала ни на секунду, заваливая его тоннами и тоннами вопросов. Или, может, ей бы тоже не позволила гордость — все-таки она была долийкой и гордилась этим больше всего на свете, а он их народ презирал и не скрывал этого.

Представить его с детьми сложно. Как он относится к детям? Любит их за их неугомонное любопытство? Или терпеть не может за их бесконечное непослушание?

Глаза закрываются, горячая вода обволакивает, сковывает в своих объятьях. Слабость и сыпь больше не ощущаются.

Она не узнает.

Все эти вопросы навсегда останутся без ответа. Потому что все они мертвы.

Без могил и похорон, даже без дерева. Потому что там не осталось никого, кто мог бы почтить их память.

Вода заполняет уши, заглушает все звуки, весь мир. Так она может представить, что ничего не случилось, что все было хорошо. Она обнимает себя за плечи крепче и ей почти удается представить, что она не одна, что она сидит в чьих-то родных объятьях. И все хорошо. Их смерть — это просто сон.

Вместо блаженного забвения Эллана чувствуют чью-то крепкую хватку на плече. Горячую и настойчивую. Она тянет ее в вверх, пробивая поверхность льда, вытаскивая ее из оледеневшей воды.

Туман в голове рассеивается в ту же секунду, резкое осознание бьет прямо в грудь — приступ кашля выталкивает скопившуюся внутри воду через рот и нос. Эллане кажется, что ее сейчас вывернет наизнанку.

Только лишь крепкая хватка, теплая рука на ее спине, уверенно и с силой гладит по позвоночнику. Это заземляет, успокаивает. Она все еще жива. И…

— Солас… — фиолетовыми от холода руками она тянется к его шее, цепляется за плечи и тянется к его теплу всем своей оледеневшей сущностью. Это неправильно. Это снова его странная магия. В комнате теплеет, медленно и осторожно. Его магия проникает под кожу, словно целует с заботой, и к ней возвращаются ощущения.

Она хочет оттолкнуть его от себя, выцепиться из его рук, но вместо этого прижимается только ближе.

Глаза шипят так, будто их проткнули раскаленным клеймом, пронзили насквозь. Из груди вырывается предательский стон.

Зачем ты вернулся. Уходи, уходи. Видеть тебя не хочу, я тебя ненавижу, ненавижу.

Но слова теряются в жалобных всхлипах, тонут в неконтролируемых рыданиях. Она только и может, что жалобно произносить его имя.

— Солас, Солас, Солас.

Горячие слезы обжигают лицо. Она знала, что слезы это неприятно, но только сейчас узнала, насколько это лишает тебя здравого смысла, насколько сильно это затмевает все остальные чувства.

— Я здесь, венан, я здесь.

Солас закутывает ее в одеяло, едва сумев уговорить ее отпустить его на долю мгновения, и снова топит в своих объятьях.

— Пообещай… пообещай, что не оставишь меня. Солас. Поклянись мне!

А он в ответ лишь прижимает ее к себе сильнее, впитывая в себя все ее слезы и дрожь, продолжал целовать в лоб, в макушку, повторял, что сейчас он рядом с ней.

И в этот момент она еще не понимает, что это не одно и то же. Его тепло, его объятия и нежный чувственный голос — все это заколдовывало ее, дарило не спокойствие, но слабую, ложную надежду на что-то, на что-то хорошее.

В конце концов, Солас был просто сволочью. Злорадной, но непричастной сволочью. Лучше сохранить всю свою ненависть и направить ее в единственно правильное место — на борьбу с Корифеем.

Солас был ни при чем.