Work Text:
Солнце течет меж расставленных веером пальцев, и трава пахнет горячо, почти нестерпимо сладко. На хакама точно останутся чуть заметные пятна и принесут с собой в офис этот яркий летний аромат. Все документы, все стулья и диваны непременно пропахнут. Айзен закрывает глаза и почти улыбается.
- Думаю, нам пора возвращаться, тайчо, - не то, чтобы ему хотелось сидеть над бумагами, но этому дай волю – он не будет работать вовсе.
- А вот нифигатушки! Там уныло. И душно.
Айзен поднимает глаза к небу, к белым нагромождениям облаков. И за что ему такой капитан? Хотя, тут еще не знаешь, что будет хуже: капитан-выпивоха, капитан-вечно-в-больнице или капитан-не-пойми-куда-подевалась.
- Это недостаточная причина, чтобы игнорировать свои обязанности.
- Соуске, ты зануда, - бурчит.
Вместо «Соуске» произносит «Фоуфке». Айзен косится на своего капитана. Так и есть. В зубах зажат стебелек. Пожевывает, перекатывает, как мундштук трубки. Все губы и зубы зеленые от сока, на щеке сочные бархатисто-желтые мазки пыльцы. И это капитан! Скорее мальчишка какой-то, сбежавший в жаркий летний день с отцовского поля к реке. Только мальчишке по возвращению всыплют, а этому... кто бы устроил. У Айзена иногда ужасно чешутся руки.
- Это не я зануда, это у вас слишком несерьезное отношение, - ответствует он. Айзен уже привык сохранять лицо идеального подчиненного в любой ситуации. Порой начинает казаться, что даже если они вместе будут лететь, спрыгнув с вершины холма Сокиоку, замечания о легкомысленности подобного поведения удастся озвучить все тем же спокойно-менторским тоном.
- Скажи, Соуске-бо, ты когда-нибудь вообще веселился? Или родился в очочках и с блокнотом? – Хирако ухмыляется. Зубы скалит. – Наверняка еще и мамочку свою укорял, что она тебя на две минуты раньше запланированного родила.
Вспоминать о детстве совершенно не хочется. По крайней мере, сейчас. На самом деле, не хочется ничего. Слишком спокойно. Тянутся по небу безмятежные ожерелья облаков, клубящиеся легкими силуэтами в жарком призрачном воздухе. Дрожит басовитое гудение пчел. Дышать тяжело от сладкой смеси запахов травы и земли. А в офисе дышится еще тяжелее. И стопки запыленных, никому не нужных бумаг. Отсюда так далеко даже до окраин Руконгая, про Сейретей и вспоминать неохота.
Хирако лежит прямо поверх своего белоснежного хаори, раскинув руки. Мурлычет что-то тихонечко в тон пчелиному гудению. Он, как обычно, выглядит нескладным, все так же похож на театральную марионетку, будто сбежал из дурацкого гайдзинского кукольного театра. Улыбочка такая же – насмешливо театральная. На фоне ломких июльских трав и полинявших цветов он, как никогда, на своем месте. В светлых волнах волос сухие листья, веточки, лепестки. Конечно, а лейтенанту потом все это вычесывать. И думать, чем вывести пятна с хаори: сотайчо не одобряет порчу казенной формы.
- Смотри, Соуске-бо! – рукавом хаори по лицу. Тычет пальцем в небо. – Вон то облако, если присмотреться, похоже на Кучики.
- Кучики-тайчо, - поправляет машинально Айзен и вглядывается в синюю глубь неба. - И вот ничуть не похоже. Облако и есть облако.
На самом деле, у этого облака есть замечательные усы, аккуратно уложенные пряди волос и надменно-строгий взгляд рокубантай-тайчо, но признаваться в таком открытии Айзен не намерен.
- Ну какой же ты скууучный, - глаза у Хирако прозрачно-серые, изменчивые. Отражают столько цветов, что и не поймешь сразу, какие на самом деле. Сейчас он косится, сверкая ярко-голубой радужкой с призрачными отражениями облаков. – Не тяжело быть таким правильным?
Он тянет, выламывает еще один цветок с жестким стеблем, кучей мелких лепестков и желтой шапкой пыльцы. Стебель ломается плохо, и Хирако приходится выкручивать несчастный цветок, разлохмачивая зелень. Айзен следит за его руками с любопытством и какой-то внутренней дрожью. Тонкие белые пальцы перепачканы в земле и траве. Порхают ловко, дергают, вращают. Наконец этот лентяй сдается и, потянувшись, просто перекусывает стебель.
- Тьху, гадость какая! Горький, - бормочет, отплевываясь. Пару раз на пробу машет цветком, рассекая воздух, будто примериваясь к новому боккену.
Следующее, что чувствует Айзен — бархатное прикосновение к щеке. Хмурясь и сосредоточенно покусывая нижнюю губу, Хирако что-то вырисовывает на его лице желтой пыльцой. Айзен закатывает глаза, но молчит и не делает попыток отстраниться. Только смотрит снизу вверх, как златовласую макушку, заслонившую солнце, всю подсвечивает, обводит сиянием. Хирако сам становится похож на маленькое солнышко. Только лицо совершенно идиотское. Если забыть про волосы, вообще посмотреть не на что. Сплюнуть да отвернуться поскорее.
- Во! Так тебе идет намного больше, - Хирако улыбается довольно.
Зеркала у Айзена с собой нет, так что он просто вытаскивает меч и вглядывается в полированную поверхность. Все лицо: нос, губы, подбородок, скулы, веки, даже уши покрывают короткие желтые мазки, будто кожу расписывали для одной из ролей в Кабуки, да не тем цветом и без положенного белого слоя. К тому же, на одной щеке начертано корявое, сползающее к челюсти «Зануда», а через весь лоб вихляет надпись «Хирако Шинджи побывал в этих мозгах».
- Очень смешно, тайчо, - уголок его рта дергается. Безумно хочется выдрать такой же цветочек и выписать через всю раздражающую его рожу: «Хирако Шинджи – ходячий абсурд».
- А то! Очень. И не смей стирать!
- Это нарушение уставного вида, - на самом деле, Айзену лениво поднимать рукав, чтобы убрать его художества. Но должен же он изобразить праведное возмущение.
- А мы сейчас не в Сейретее. И не на службе, – Хирако щекотно тычет цветком ему в ухо, будто добавляя веса своим словам.
- Тогда я не обязан следовать вашим приказам.
- Да ну тебя, зануда! В следующий раз сиди, целуйся со своими бумажками! – У Айзена достаточно живое воображение, и от сцены собственных поцелуев с годовым отчетом аж волосы шевелятся на затылке. – А я с собой Хиери возьму. Она хоть отрываться умеет.
Скорее отрывать. Конечности Хирако. А еще изучать при помощи его носа особенности рельефа ближайших стен. Эта мелкая пигалица, совершенно не умеющая себя вести, без зачатков представления о субординации и какого-то черта все время лезущая к чужому капитану, бесит Айзена еще больше, чем улыбочки Хирако.
Успокаивает только то, что капитан, как ни грозится, таскает с собой все-таки Айзена, а не ее.
- Ну и отлично. Мне же легче станет работать.
- Ха! – Хирако фыркает и падает, раскинув руки, обратно на траву, взметая облако золотистой пыльцы.
С реки веет прохладный ветерок, горьковато пахнущий водой, тиной и водными растениями. Ерошит волосы, дергает хаори. Щекочет босые пятки.
- Кажется, ваши волосы уже вполне высохли, тайчо.
- Умеешь ты обламывать, Соуске-бо, - когда-то в самом начале своей службы Айзен еще пытался поправлять это идиотское обращение. С тем же успехом можно объяснять солнцу, что оно должно двигаться в другую сторону. - И что тебе не отдыхается?
- Я лишь хочу вернуться до обеда, - широкая дорога в такую погоду неимоверно пылит, и они, конечно, пойдут прохладной тенистой лесной тропинкой. Это круг почти в целый ри. А бежать или идти в шунпо Хирако будет лениво. – Не вы ли говорили о каком-то фестивале?
Айзен вытряхивает из собственных волос траву и сор. Пытается пригладить, причесать пальцами, но они пушатся и торчат во все стороны.
- А ты похож на львенка, Соуске-бо! - Хирако, наблюдающий за ним, развалившись на траве, хохочет и изображает грозный рык. - Рожа желтая, грива во все стороны и большущие наивные глазищи. На следующий карнавал обрядим тебя в такой прикид.
Похоже, предстоит очередная позорная страница жизни. Айзен вздыхает и принимается стирать с лица надписи.
***
К вечеру дышится куда легче. Сквозь раздвинутые створки окна в кабинет проскальзывает ветерок. Деликатно перебирает бумаги, подшитые в папку. Взметает уже давно расчесанные пряди волос, и они лезут в глаза.
- Какой идиот придумал эти квартальные отчеты, ежемесячные отчеты, полугодовые отчеты? - Хирако загибает пальцы, задумчиво разглядывая потолок. - Бюрокраааты!
Он сидит на краешке своего стола и так пристально всматривается в потолочные балки, что сразу же становится понятно: всего списка отчетов, которые ваяет Айзен, Хирако не помнит, но осуждает вообще – всем скопом. И больше всего, естественно, осуждает необходимость торчать в кабинете вместе с работающим лейтенантом и не слишком его отвлекать. Айзен предпочел бы спокойствие и одиночество, но кто ж его спрашивает.
- Правильное составление всех отчетностей помогает регулировать и координировать действия отрядов, - строчка из какого-то формуляра. Бред тот еще.
- Да их и не читает никто, - Хирако машет рукавом. Не глядя на него, Айзен знает, что он сейчас вовсю гримасничает. В этом искусстве его капитан достиг воистину впечатляющих результатов. Проводись где-нибудь в Сейрейтее или в Генсее чемпионаты, Хирако собрал бы все призы, не особо напрягаясь. – Так и валяются твои отчеты пыльной грудой. А потом их пускают на растопку.
Айзен склонен согласиться. Поговаривают, что эта белобрысая пигалица как-то в порядке эксперимента подшила к полугодовому отчету несколько листов с текстом весьма... порнографического содержания. Никакой реакции так и не последовало.
Айзен бросает взгляд на Хирако и задумчиво касается губ отполированным кончиком кисти. Скользит медленно по нижней губе. Дурацкая привычка. Рука поспешно дергается вверх, изображая острую необходимость поправить очки.
- Соуске-бо, а Соуске-бо, - Айзен вздрагивает и, повернувшись, едва не утыкается в полы белого хаори.
- Что? – в горле сухо. И смотреть вверх совсем не хочется. Можно закрыть глаза, но запах травы и чужой кожи никуда не денется. Не дышать, все-таки, довольно сложно.
- Ты испачкался, - это нарушение субординации. Нарушение всех правил приличия. Слишком близко! Хирако не улыбается – смотрит как-то спокойно и пристально. Глаза темные, сиреневатые, отражают вечерний сумрак за окном. Подушечки пальцев у него жесткие, шершавые. Давно не играет ни на гитаре, ни на сямисене, а мозоли так и остались. – Не оттирается. Крутую тушь выдали на складе.
Что-то в горле горячо обрывается, падает и расплескивается теплом в животе. Язык у него розовый, длинный. Скользит по пальцам. Выглядит просто ужасно, как и весь Хирако... Хирако-тайчо. Пальцы снова трут щеку, теперь влажные, холодные. Айзен повторяет про себя, что его вот-вот стошнит прямо на татами. Почти верит сам себе.
- Так-то лучше, - капитан отступает, осматривая его с ног до головы. Ветерок покусывает прохладой мокрую щеку, но Айзену жарко. Щеки будто намазали перцем. Хочется сбежать и окунуться лицом в ближайшую умывальную чашу. Вода зашипит и испарится. – Работай, Соуске-бо. И давай в темпе. Я хочу еще попасть сегодня на фестиваль.
Да. Фестиваль. Это значит, тонкое шелковое кимоно. Музыка и смех. И опять вечер с этим придурком. Никогда не угадаешь, куда притащит его Хирако. Кажется порой, что у него некое особое чутье на всевозможные праздники, фестивали, вечеринки, концерты, какие-то странноватые междусобойчики, тусовки и гулянки. Если где-то что-то намечается, значит, Хирако Шинджи будет там с вероятностью в девяносто девять процентов.
Айзен лопатками чувствует, как ходит по кабинету капитан. Меряет татами шагами. Трогает корешки книг. Рассматривает фотографии на стенах. Что-то тихонько напевает. Даже его дыхание кажется Айзену чересчур громким и отчетливым. Он никак не может сосредоточиться и выводит один и тот же иероглиф уже третий раз. С каждым разом символ все больше походит на раздавленного жука, а последний и вовсе растекается кляксой.
- Что-то ты совсем заработался, - с заботливой издевкой усмехается Хирако над самым ухом. Кисть ударяется о лист и катится прямо через строчки, оставляя жирную линию, перечеркивающую текст. Документ теперь придется переписывать, но Айзен сидит, замерев, и не смотрит вниз. – Ну вот, я ж говорю. Надо больше отдыхать, Соуске-бо. Нервишки сами успокоятся. Хочешь, я тебе чего-нибудь сыграю? Музыка помогает, - Хирако чуть наклоняет голову, - расслабиться.
На самом деле, в кабинете руководства Пятого отряда сложно найти место, где не валялись бы музыкальные инструменты. Ни одним из них Хирако не владеет в совершенстве, легко загораясь и так же быстро бросая обучение. Единственным неизменным инструментом остается притащенный Айзеном с грунта диковинный саксофон. Весь золотой, изогнутый, угловатый, с торчащими во все сторонами странными штуками, он ужасающе похож на самого Хирако.
Долгий тягучий звук наполняет кабинет. Айзен смотрит неотрывно на губы, обнявшие мундштук, на пальцы, бегущие по всем этим клавишам. Ему просто любопытно смотреть, как кто-то играет на столь необычном инструменте. Дело вовсе не в пальцах Хирако. И не в его губах. Нет. Там тех губ... узкие, бледные, они могут заинтересовать разве что законченного извращенца.
Звук саксофона, хриплый и гулкий, мало похож на то, что Айзен привык называть музыкой. Но мышцы расслабляются словно бы сами.
Тонкие костлявые запястья в обрамлении белых рукавов кажутся слишком бледными. Айзен все следит взглядом за пальцами, с неожиданной интимностью гладящими золото. Обласканный инструмент поет так низко и сладко, что внизу живота все горячо напрягается.
- Хватит... – Айзен едва не вскакивает со своего места, - Вы же не хотите... опоздать, тайчо?
Улыбка у Хирако широкая, как будто лицо треснуло.
- Еще чего, Соуске-бо. Через час чтобы был как штык возле административного корпуса. Прибарахлиться не забудь.
Айзен кланяется. Выходит медленно, спокойно, как полагается. Выдержки это требует неимоверной.
***
- И что это за место?
Храм старинный. Возвышается надо всем, мерцает огнями. В вечерней тьме парит где-то на вершине холма, как остров в небесах.
- Да пофиг! – шелестит тихонько сенкаймон, сдвигая свои створки и растворяясь в теплом вечернем воздухе. Хирако поправляет ворот серовато-жемчужного кимоно. На его узких запястьях такие массивные браслеты, что Айзен долго не может отвести взгляд. – Главное, чтоб колбасило.
В гигае тесновато. Сколько Айзен ни ходит на задания, сколько ни влезает в ограниченное пространство, привыкнуть почти невозможно. Удивительно, откуда Хирако их берет. И чем расплачивается с Урахарой? Этот прохвост своего не упустит…
Они идут тихими темными лабиринтами парка. В глубине под деревьями загадочно мерцают светлячки. Полуразвалившиеся замшелые каменные божки в сумерках выглядят еще гротескнее. Смотрят хищно, гримасничают. После гримас его капитана Айзену даже смешно на них смотреть.
- О! Пришли! – здесь-то светло. Фонарики мерцают, бросают десятки теней во все стороны. Хирако, улыбаясь, вливается в шумную толпу, и Айзену ничего не остается, кроме как последовать за ним.
- Хей, хавать небось хочешь? – сует ему шпажку с темпурой из кальмара.
Иногда – да что там, почти всегда! – Айзену хочется придушить капитана. Не за что-то конкретное, а просто чтобы больше не видеть его лицо, не слышать голос. Еще никто не вызывал у Айзена такого раздражения. Дурацкие словечки «для крутости», которыми невольно заражаешься. Его привычка горбиться, сгибаться в три погибели, даже если на нем парадное кимоно. Это еще кто из них выглядит как ботаник-заучка? Тощий, блеклый, сутулый, как будто кроме книг в жизни ничего не видел!
- Соуске-бо, ты что, спишь на ходу? – Хирако бормочет и облизывает шпажку от закуски. Тщательно так. Айзена разом бросает в жар. От возмущения, естественно. – Пошли оттягиваться.
Куда только Хирако его не затаскивал: и на концерты, и на попойки в сомнительных заведениях. Так что простой летний фестиваль – это прекрасно. Особенно, если тебя не заставляют выдумывать дурацкие пожелания, чтобы написать их на тандзаку и зачитывать вслух вытащенные предсказания.
- Ты смотри... Круууто! – его бесцеремонно дергают за рукав, кожа задевает кожу. Хирако улыбается, разглядывая призы в какой-то захудалой лавчонке. – Во! Хочу такую!
Это шляпа. Совершенно идиотская, в такой иногда ходят гайдзины. Похожа на мятую корзину из ткани. Да еще с какими-то синими лентами, торчащими нитками. Только Хирако подобные объяснения не остановят, а Айзена больше волнуют пальцы, сомкнувшиеся на его запястье. Горячие. Длинные.
- Выиграй ее, Соуске-бо! – Как ребенок. Никакого воспитания.
- Хорошо. Только отцепитесь от меня, тайчо, - Айзен демонстративно встряхивает рукой. Смотрит сурово. Хирако улыбается, нехотя освобождая его запястье.
- Давай, двигай булками и выиграй мне эту крутотень. Тебе полезно, Соуске-бо. Развлекаться не умеешь.
Десять шариков в корзину. Для опытного бойца – бредовое задание. Не удержавшись, Айзен сам нахлобучивает шляпу на блондинистые патлы, натягивает ему на глаза. На самом деле, капитану неожиданно идет. Может, потому что так меньше видна его рожа. Какая разница.
Хирако жутко нравится притаскивать из Генсея всякие дурацкие мелочи. Книги, одежду, украшения. Амулеты, которые он в жизни не станет носить. Сувениры. Особенно ему нравятся гайдзинские вещицы. Чем новомоднее, тем лучше. Впрочем, не только они. Поддавшись на уговоры какой-то старушки, он покупает пару фонарей с особыми свечами, пропитанными благовониями от злых духов и приведений. Бумага расписана красиво, но свечи дымят, как пара паровозов, и воняют преотвратнейшим образом.
- Зато будет, чем дорогу освещать на обратном пути, - безмятежно заявляет Хирако. Он весь раскраснелся, ворот чуть распахнут, а шляпа залихватски заломлена на бок. Фонарики, на самом деле, ничуть не помогают, и тропинку они ищут почти наощупь. Ненормального капитана это, похоже, изрядно веселит.
- Соуске, ну какой же ты все-таки зануда! – встряхивает свой фонарь. Свет мигает. Дрожит, дрожит растревоженный огонек свечи, пока благополучно не гаснет. Хирако смотрит на свою руку пару секунд, а потом отшвыривает бесполезный уже фонарь. – Это же весело!
Он шумно дышит в темноте где-то за его плечом, обжигая даже сквозь шелк. Жарко. Айзен спотыкается о корни на узкой тропинке. Чертыхается мысленно и пытается идти хоть чуть поодаль от капитана, но тот как приклеился. От него теперь пахнет праздником. Чем-то сладким. Уличной едой, благовониями, самую капельку – саке. Айзен медленно вдыхает и выдыхает.
И летит на землю. Неровные старые камни ссаживают ладони, фонарь катится прочь, теряясь во тьме, а Хирако склоняется над ним. Касается плеча.
- Надо же, Соуске-бо. Ты не только зануда, так еще и недотепа, - Айзену как никогда хочется развернутся и придушить его. За терпковатый запах кожи. За мягкие пряди волос, рассыпающиеся по спине. За ладонь на плече и дыхание в самое ухо. За подножку, которую Айзен вполне угадал даже в темноте. За собственный постыдный, неизвестно откуда взявшийся стояк. – Впрочем, тебе идет.
Его вздергивают за плечи. Лопатки ударяются пребольно о кору ближайшего дерева. Трещит цепляющийся шелк. Кимоно конец. И спина... вся будет в царапинах. Урахара убьет за попорченный гигай!
Но есть проблема поважнее. Например, то, что к дереву его прижимает Хирако Шинджи. Лицо у капитана мутно-бледное в темноте. Глаза мерцают сиреневато-серыми отблесками, и Айзен все облизывает губы, а в горле так сухо, что ни слова не произнести.
Он должен орать, использовать кидо, призывать занпакто. Но молчит, распластанный на жесткой, царапающей спину поверхности, с коленом, втиснутым между ног.
- Отпустите, - тянет он, наконец, тихо, севшим голосом, - тайчо.
- Соуске-бо, ты, как всегда, дебил дебилом, - Хирако ухмыляется, и Айзен глядит, как он склоняется, припадая губами к ключицам в распахнутом вороте. Две секунды, пара движений языка, и голова сама запрокидывается, упираясь макушкой в шершавый ствол дерева, предательски открывая шею. – Все бегаешь вокруг да около, дергаешься, изображаешь, как я тебе противен.
Айзен почти не различает, что творит Хирако. Зато отлично все чувствует. Кажется, от того, что он ничего не видит, прикосновения языка только острее и горячее. А вот от этого жесткого поцелуя на коже точно останется темная метка. Сссууукин сын. Ему бы на его бледную кожу таких, чтобы все капитаны на собрании видели. И весь отряд. Весь Готей. И эта мелкая идиотка чтобы видела!
- Пусти! – почти рычит, выдирает руки из ослабевшего захвата. Хватает за длинные бабские патлы. Дергает вверх и ссаживает губы о чужие зубы. Больно, но в паху только жарче, и Айзен вгрызается в уголок узких губ. На вкус Хирако везде разный. Его рот отдает карамелью и яблоками, которые он только что ел на празднике. Отдает саке. Невозможно не вылизать его кожу, всю, с головы до ног. Отомстить за прикосновения невзначай, за купания в прохладной мелкой речке, после которых золотящиеся капли стекают по почти ничем не прикрытому телу. За мокрые сны, в которых Айзен до животного ужаса боялся себе признаться.
Пальцы безжалостны к тонкому шелку. И к нежной коже. Зубами, губами, языком Айзен изучает Хирако. Плечи под ладонями явственно дрожат. У Хирако чувствительные соски, и этим невозможно не воспользоваться, заставляя вырваться из чужого горла почти что вой.
- Этого хотел? – Айзен дышит на острые, узкие, как птичьи косточки, ключицы, оставляет отпечаток зубов. Раздраженная кожа пульсирует под языком.
- Дааа... – нежданно хрипло. Теперь очередь Хирако прижиматься лопатками к злосчастному дереву. Ничего, ему и пара заноз не помешает. Может, ухмыляться перестанет. Блестят в темноте влажные зубы, и Айзен понимает, что этот вообще никогда не перестает улыбаться. Придурок!
Ждать совершенно невозможно. Айзен запускает руку в полу распахнутое кимоно, под все эти слои шелка, сдергивает фундоши. Сжимает в кулаке чужой каменно твердый член. Двигает пальцами вверх-вниз резко, почти болезненно. Слушает вздохи, пошатывающегося, едва не сползающего на землю Хирако. Э, нет! Так он вот-вот кончит. У него, кажется, все мышцы дрожат, он вцепляется своими тонкими пальцами в плечи Айзена, дышит как загнанный. А остаться ни с чем Айзену совсем не хочется.
- Соуске... – У Хирако огромные, распахнутые во всю ширь глаза. Он впивается зубами в собственную ладонь, заглушает крики. – Соуске-бо... - Даже сейчас – дразнит!
У него узкие бедра. И сам он весь из острых углов. Легкий, особенно если прижать всем телом к дереву, подхватив, раздвинув ягодицы. Всей смазки у них разве что слюна, поэтому Айзен старательно растягивает Хирако, насколько хватает терпения. Закрывает глаза и думает об отчетах. О построениях. О формулярах. Толку – ноль.
Внутри горячо. Хирако обхватывает его ногами, прижимаясь теснее, сильнее, глубже. Шипит что-то в кулак. Но двигается все равно. Как может. А потом Айзен теряет нить происходящего, дергает его на себя, двигается, ища подходящий ритм. Утыкается в россыпи золотых волос, вдыхая их запах, смотрит в совершенно сумасшедшие глаза. Сам уже стонет чужое имя.
- Шинджи, - оно сладко ложится на язык, и Айзен повторяет его снова, с силой вдавливая пальцы в бледные бедра.
Хирако кончает первым, с криком, заглушенным, спрятанным в чужом плече. Айзен – вслед за ним, с чужим именем на губах.
Оба молчат. У Айзена внутри пусто, гулко. Немного страшно от того, что случилось. Немного кружится голова, и земля уходит из-под ног. Не хочется… невозможно думать о последствиях. Только о том, как же они будут добираться в полуразодранных кимоно. А еще в ушах так шумит кровь, что он ничего не слышит толком. И ему хочется вечно стоять, уткнувшись в щекотные спутанные волосы.
***
Сок у цветка и вправду ужасно горький. Шинджи выворачивает голову, смотрит, что там делается. Его обнаженная спина и бледно-золотистые ягодицы бесстыдно подставлены солнцу, и при взгляде на них Айзен начинает остро понимать, что не так уж вымотан. Тем более, день такой долгий, с реки веет прохладой, а травы надежно скрывают от любых взглядов. Но сначала...
Он вертит в пальцах цветок, пачкаясь в золотистой пыльце. Примеривается. А потом размашисто выписывает поперек ягодиц:
«Айзен Соуске был здесь».