Chapter Text
I will fight for everything I love, forever
And I will love everything that I fight for, forever ©
Это раньше Иджон ему в рот заглядывал и считал каждое его решение верным, тем, которое единственно. А сейчас он смотрит на пьяный кулек, который еле дотащил до дома, ободрав по дороге что руки — об жесткие швы на джинсе, что сердце — о мысли, что как раньше больше не будет, и думает — заебал. Вот ты, любимый мой, самый дорогой человек, пошел ты на хуй, даже если не мой. И будь, пожалуйста, счастлив, но только где-нибудь от меня подальше, для нашего же общего блага.
Сколько времени это заняло у Иджона? Осознанно — последние года полтора, подспудно — все десять, что они знакомы. Но пока они жили малыми да беззаботными, Иджон не замечал подвоха, ну свербело там где-то что-то, обычная подростковая тревожность. Которая рядом с хёном послушно замирала и заменялась восхищением, а еще безосновательной уверенностью, что все будет тэбак, вместе они сила. И вот подростковое позади, а тревожность — тут как тут, и теперь уже не такая послушная, а голодная и злая.
Она просит того, что ни Иджон, ни его хён дать ей не в силах — этого блядского «вместе», которое, раскрошенное вдребезги ненужными чувствами, не собрать, как ни пытайся, только ранишься с каждым разом все больнее и глубже, потому что осколки все мельче и уже добрались до сердца, а оно, проклятое, кровоточит, болит, но все еще бьется.
Под запрокинутой головой с приоткрытым ртом, на который Иджон старается не смотреть, у Юнги белое беззащитное горло. С такой тонкой на вид, какой-то по-детски нежной кожей, на той острой грани чистоты, когда хочется то ли с трепетом прижаться губами, то ли зубами вцепиться. И терзать, пока остальное тело будет биться и стонать, отталкивая или отзываясь…
Иджон поглубже засовывает руки в карманы, покачиваясь с пятки на носок, а внутри воет торнадо, которое на инерции вращения тянет то вперед, то обратно отталкивает. А еще заставляет вибрировать и дрожать от силы несущегося по кругу хаоса. Если бы Иджон хотел… Нет, не так. Он хочет, но… Если бы Иджон посмел, у него бы давно было и это горло, и это тело, и эти стоны на ухо. Кроме воспоминаний Юнги наутро. Кроме самоуважения Иджона им за компанию.
Самое нелепое, что Иджон пытался — говорил, когда молчать уже тошнило, «а ты не хочешь, ну… попробовать?». Юнги смеялся, обливаясь пивом, бил его в плечо с размахом и икающим «ебанулся?». Пожалуй. У Иджона ни разу не вышло ответить «нет», потому что он ебанулся, это правда. Однако дело было не в шутке, а в том, что он сходит с ума, когда они в одной комнате на одном блядском диване пьют то же самое пиво, что и десять лет назад, но все еще не «вместе».
Чтобы не наматывать очередной виток этой колючей проволоки на агонизирующие мысли, Иджон уходит на кухню. Обыденным, годами отточенным движением вытягивает из чужого холодильника пакет с апельсиновым соком, наливает его в нашедшийся поблизости стакан с отпечатком чужих губ, садится за стол и, вместо того, чтобы сделать глоток, прижимает холодное стекло ко лбу. Разница температур должна, по идее, хоть немного отрезвлять, только вот трезвые мысли, как водится, еще грустнее, чем пьяные. Иджону хрен знает сколько лет, и не школьник уже, и не студент, и голова на нужном месте, а он десять лет тащит на себе груз сожалений, которые никому не нужны.
Юнги все еще лучший, за все эти годы он ни разу не дал в себе усомниться — талантливый, умный, хваткий, верный, заразительный, терпко саркастичный. Таких не бросают, а умоляют остаться, хотя бы на еще один прощальный выдох в шею, пока делаешь вид, что руки заело и не разжать.
Но они разжимаются… От того, как, поигрывая бровями, Юнги показывает Иджону очередную красотку, которая улыбается ему в ДМ, или как не считает нужным скрывать сытые глаза и расслабленную плавность наутро после. Иджон каждый раз с садистским удовольствием вглядывается в него до боли, делая вид, что занят чем-то умным. А сам в этот момент думает, был бы Юнги таким вальяжным и томным после их близости? Или шипел на щибальском и прихрамывал… Или заставил бы шипеть и прихрамывать самого Иджона…
— Бля, Джон-и, нахуя мы столько выпили? — хрипит Юнги, неожиданно показываясь из темноты коридора и тем самым побуждая Иджона вздрогнуть, проливая сок на лицо и футболку.
— Потому что это мой день рождения? — бурчит Иджон и утирает краем все той же футболки подбородок. — Ты как-то обещал умереть за меня, и мы пытались.
— Я такое обещал? — рассеянно бормочет Юнги, пока оглядывается в поисках упаковки воды, которая по традиции валяется в каком-нибудь из углов. — Я мог…
И это становится последней каплей, тянуть нет больше смысла, чем меньше алкогольной уверенности циркулирует в крови.
— Юнги, мы расстаемся.
Юнги поначалу замирает, наклоняет голову, обдумывая услышанное, и тянет:
— А мы разве…
— Нет, в этом и проблема. Мы расстаемся, Юнги, — повторяет Иджон упрямо. — Я ухожу, совсем.
— Подожди, я ничего не понимаю…
— Нет, — Иджон поднятым пальцем останавливает двинувшегося было к нему Юнги, — стой там, пожалуйста. Я хочу уйти, а не остаться.
— То есть… — говорит Юнги и все же делает маленький шаг в обход стола. — Шанс все еще есть?
Он в жизни всегда такой — заебет, но своего добьется, если ему это нужно, разумеется.
— А шанс, что ты меня услышишь, есть? — злится Иджон, злится, потому что уйти — немного, но проще, а вот разговаривать — больно, пытаться разобраться — страшно, все это — заебало, и все же так хочется надеяться на что-то хорошее, глупо до безобразия.
— Если ты будешь говорить со мной, Джони-бой, — отвечает Юнги. — Я обещал за тебя сдохнуть так-то, уж послушать тебя мне точно не сложно...
— Слушать и слышать — не одно и то же.
— А ты попробуй, вдруг у нас получится.
— Не смей язвить.
— Не смей мне указывать, что делать в собственном доме. Да, я все еще пьян, но это не мешает мне дать тебе по жопе, если возникнет такая нужда.
— А просто дать?
— Что, прости?
Удивление на лице Юнги такое явное, что Иджон трусливо идет на попятную. Молчит, пьет из стакана, прижимаясь губами поверх чужого отпечатка, ему должно быть противно за антигигиену и от самого себя, а он чувствует горечь вместо апельсиновой бодрости.
— Эй, — скребутся на его загривке чужие пальцы.
Иджон от неожиданности дергается, но пальцы сжимаются в волосах, без боли, однако вполне требовательно, заставляя запрокинуть голову. А сверху смотрит этот приопухший бог местного разлива: узкие сонные щелочки глаз, родинки на щеке и носу, вздернутая розовая губа, привычно мелькнувший язык в уголке и выражение лица, мягкое, но с выражением «разрешите доебаться, а хотя можете не разрешать».
— Говори.
— Я хочу тебя, — цедит Иджон, может, это грубое заставит Юнги отпустить и отступить, потому что прижаться хочется до боли.
Но Юнги только сводит брови к переносице: «Э-э-э-э».
— Быть с тобой, — сдается Иджон, смягчаясь. — Вместе.
— А поподробнее? Потому что мы с тобой, вроде как, уже.
— Ты же все понял, Юнги, какого черта?
— Я-то понял. А вот ты звучишь как-то не слишком уверенно. Может, подумаешь еще годик-другой? Я, в принципе, никуда не тороплюсь, если мы сделаем вид, что ты сейчас пошутил со своим «ухожу».
Все это Юнги говорит, глядя Иджону прямо в глаза, то есть — не показалось. Только если не приснилось.
Иджон, как в замедленной съемке, глубоко вдыхает, тянется к чужому запястью — высвободить волосы, и за него же, ни на секунду не отпуская, тащит Юнги между собой и столом, сам не понимая, как оказался на ногах.
— Мне сейчас показалось, или ты смеешься надо мной? Весело тебе?
— Хэй, а можно хотя бы попить? Я вообще-то…
Иджон свободной рукой подхватывает со стола стакан с остатками сока и метает его в ближайшую светлую стену. Визуализация чувств выходит, что надо.
— Отмывать будешь сам, — буркает Юнги.
Под самым губами буркает и в них, не отворачиваясь. Тут Иджон тоже не может сказать, в какой момент их так стянуло. Настолько, что смотреть в глаза уже неудобно, и тоже мучает жажда — урвать хотя бы прощальный поцелуй, как трофей за слабоволие, выгрызть его с боем, если потребуется.
— Если уйду, сам будешь отмывать, — огрызается Иджон.
Рука Юнги — теперь уже другая — снова ложится ему на затылок и с глухим стуком сталкивает их лбами.
— Я против, чтобы ты уходил. Чего непонятного?
— Ты не сказал этого.
— А ты ни разу не сказал, что хочешь от меня чего-то большего.
— Я говорил. И не только сегодня.
— Нет, ты говорил, что хочешь попробовать. А это другое. Я не хочу пробовать, Иджон, я хочу «быть». Чтобы ты потом не сказал мне, ой, знаешь, я попробовал, и чего-то не зашло, давай откатим как было. По мне, лучше тогда и не начинать. Если ты колеблешься, тем более, так долго, то ответ — нет.
Иджону хочется выть от такой поехавшей логики, но, быть может, в ней все-таки есть смысл. Для Юнги точно есть, тогда и Иджону нужно ее понять, потому что этот смысл упорно пахнет несбыточными мечтами.
— Хён, — шепчет он, — иногда я так сильно хочу тебя обнять, что у меня руки болят.
— Как романтично, — мягко хмыкает Юнги, они все еще не целуются, но так тоже хорошо, уткнувшись в уютную выемку на его щеке. — Хотя от всего остального я бы тоже не отказался.
Иджон слегка поворачивает голову, чтобы поймать его прищуренный взгляд, а Юнги, вместо того, чтобы отвечать, соскальзывает пальцами с его затылка до бедра и ненавязчиво прижимает к себе, приглашая почувствовать это «остальное».
— Твою. Мать, — резко выдыхает Иджон и следом мычит жалобно, как псина, потому что ему жмет в его коже от распирающей беспощадной эйфории с какими-то психоделичными спецэффектами.
— Давай, чур, обойдемся без моей мамы, — фыркает Юнги, — вряд ли она оценит, что мой десять лет как бро вдруг окажется совсем не бро. Хотя… Если ты поедешь со мной на Чусок, то мне даже говорить ничего не придется.
— В смысле, поедешь с тобой? Как, по-твоему, я в глаза ей смотреть буду?
— Ну можешь не смотреть. Скажем, что ты внезапно ослеп, а я твоя собака-поводыряка, и ты поэтому все время должен держать меня за руку.
— Какая же ты невыносимая б... язва, Юнги.
— Да как обычно…
— В такой момент…
— В любой…
— Рот бы тебе…
— Заткнуть, я надеюсь? И как-нибудь по-интересному. Потому что идея с мылом мне не нравится.
Иджон моргает на такое очевидное приглашение. Уже второе, между прочим, или даже третье, если подумать, а он все тупит и медлит. Словно боится прикоснуться к тому, что так долго и бесплодно желал.
— Сомнения, Джони-бой? — с напряженной беззаботностью уточняет Юнги.
Иджон любит его больше собственной жизни, ну куда бы он, блядь, ушел? Разве что за тряпкой — стену отмывать.
Он обхватывает щеки Юнги ладонями и мягко, как к святыне, прижимается к его розовой вздернутой губе. Сомнения? Их никогда и не было. Это его человек, который еще кот и мечта в том же флаконе. Иджон будет за них драться.