Work Text:
Всё началось… а кто же знает, с чего.
Если смотреть масштабно, то с того момента, как новорождённый Игорь издал свой первый крик — вполне вероятно, что матерный.
Если же присматриваться к деталям, то с того, что Димка купил себе машину. Точнее, пришёл на работу и гордо об этом заявил. Игорь, конечно, не мог не пойти посмотреть, по пути раздумывая, что за тачка: новый кредитный «китаец» или что-нибудь родное-квасное-патриотическое?
Попал в молоко — на парковке возле управления стояла «Вольво-940», ржавая, драная, самого Димки лет на восемь, а то и десять старше.
— Я не знал, что ты так любишь ебаться, — задумчиво изрëк Игорь. — Под этой древностью ты чаще будешь лежать, чем на ней ездить.
— Сказал человек, который пользуется музейной «Нокией»! — возмутился Димка. — Нормальная машина! На ходу! По кузову да, есть, конечно, моменты…
В моменты можно было просунуть палец, обламывая ржавый металл.
Неким странным образом шведский артефакт Димке шëл, соответствовал его старым плащам и дедовским свитерам, в которых совсем молодой парень превращался в существо практически без возраста и пола. Пожалуй, Игорь догадывался, для чего это делается: лучше без возраста, чем «уйди, мальчик».
«Вольво» действительно исправно ездила, хотя у неё не работала приборная панель (исключая почему-то тахометр), отгнил ручник и подозрительно хрюкали рулевые тяги. А мотаться по делам на машине всегда лучше и проще, чем на жопной тяге пешочком или на общественном транспорте. Ради этого Игорь даже терпел езду на пассажирском сиденье, искренне ненавистную, как любой процесс, на который он не мог влиять. Выгнать же Димку из-за руля его любезной ласточки можно было только вырвав с корнем — то бишь с самим рулëм и скрипучими его тягами.
— Да невозможно же! — взвыл Игорь, когда к уже имеющимся звукам присоединился какой-то нехороший скрежет сзади. — В субботу притащись на дачу — глянуть надо, что там такое, мне кажется, ступичный разваливается!
— Это может быть, — ответил Димка флегматично. — А правда можно? Мне сейчас и сунуться особо некуда…
— Сказано — приезжай, значит, приезжай, — проворчал Игорь.
Таким вот образом Димка и возник у дачных ворот в субботу ровно в десять. День обещал быть жарким, тëтя Лена анонсировала окрошку, а, узнав о госте, ещё и сметанник. Как выяснилось, Димка к жаре тоже подготовился. Вместо вельветовых штанов «прощай, молодость» и рубашек а-ля «дядя Федя на Апрашке в девяносто втором пять штук купил» на нём были пëстрые шорты такой расцветки, что аж глаза чесались, футболка и носки в утятах.
Игорь с некоторым трудом отвëл взгляд от незагорелых, весьма пушистых и отменно стройных ног. Фыркнул:
— А где же галстук?
— Должны же быть какие-то пределы, — махнул рукой Димка и отправился приветствовать старшее поколение.
Сейчас ему и тех двадцати трëх, что были, не дал бы. Девятнадцать, не больше. Любопытно, — задумался Игорь, — в каком формате он ближе к правде и на что был бы похож, ни во что не играя.
Потом, как скользкая рыба, втиснулась в сознание следующая мысль: во что играет он сам, Игорь Гром, и в кого.
Ответа не требовалось, ответ он двадцать лет носил в сжатом кулаке.
Димка был куда менее рукожоп, чем ожидал Игорь. Отличник, куда ни глянь. Ошалевшие от жары и духоты в гараже мозги предлагали поглядеть в какие-нибудь малоприличные области.
Допустим, туда, где заканчивались невыносимо яркие шорты, уже изляпанные маслом и грязью.
Нехорошо, нет, нехорошо.
Игорь не был особенно привязчив, и ему хватало близких людей, проверенных, своих, родных почти, но странным образом в этот узкий круг Димка пролез, не разуваясь. Кто же его знает, как и почему, просто вдруг случается. Надëжный он был каменно, несмотря на своё соплячество, такой же надëжный, как шведский автопром, миллион на спидометре, ржавчина на ржавчине — а поди ж ты, боевой и на ходу.
Тëтя Лена подливала гостю окрошки и ласково улыбалась, как улыбалась всем игоревым друзьям и подружкам с детского сада и во веки веков.
Скупой и тупой на выражения любви, Игорь никогда не мог толком ничего сказать про неё, сделать только, что-то починить, что-то притащить, в чëм-то помочь, и всю жизнь терзался мыслью, что это непонятно, недостаточно, неощутимо, и надо что-то ещё как-то иначе.
Димка попытался было вежливо помыть посуду, но был тут же изгнан от раковины. Такую привилегию надо было ещё заслужить, за просто так дома помогать никому не давали.
— Можно бы, например, на озеро сгонять, — предложил Игорь.
— Не, — отказался Димка, бросив взгляд на часы — не умные сенсорные, а обычные часы со стрелками, с потëртым ремешком, может, отцовские, а может, и дедовские. — Раз уж мы не поздно со ступицей закончили, я поеду…
— На свидание? — весело уточнил дядя Федя.
— К маме, — ответил Димка и покраснел.
Здесь бы назвать маменькиным сынком, но Игорь точно знал, что напарник таким не был, хоть и казался. Дедовские часы, древние шмотки и домашняя еда в контейнерах были тем, что он сам для себя выбрал, преодолевая, пожалуй, куда большее сопротивление среды, чем в случае каких-нибудь вот таких попугайских шорт.
Да, Игорь испытывал к нему неподобающую нежность, не бывшую ни влюблëнностью, ни чем-то вроде. Так бывает, когда нравится герой в книжке, и ты не хочешь ни быть им, ни быть с ним, а — просто счастья для него, чтобы врагов победил и жил долго и счастливо.
Лето шло себе и шло, кипятило мозги жарой, и отчаянно хотелось в отпуск. Правда, Игорь знал, что заскучает на третий же день, возьмëтся за самодеятельность или просто припрëтся на работу, а какой же тогда смысл? Опять же, Димку этого ещё пасти и пасти…
Очередное дело привело их в очень крутую закрытую школу-интернат далеко за городом, там, где уже не так далеко до эстонской границы. Если б не димкина ласточка, полдня бы добирались, как туристы, а получилось даже с комфортом. Повякивал музыкой подключëнный к магнитоле телефон, ветер, врывающийся в открытые окна, казался не горячим, а почти свежим, мелькали за окном деревни, перелески и поля. Димка рулил ещё как начинающий, не расслабленно — однако уверенно, не дëргаясь, и мотор ровно деловито урчал.
Игорь смотрел поочерёдно в правое и в салонное зеркало, следя за дорогой, и привычно изводился невозможностью сесть за руль и сделать всё самому.
В школе они провозились долго, разговаривая с учителями, и время уже шло к вечеру. К возвращению в город будет безоговорочно поздно ещё куда-то идти.
Димка, видимо, подумал о том же и сказал:
— День уже и так потеряли, давай до залива доедем? Здесь хорошо, народу мало.
Противостоять соблазну Игорь не смог.
Километров через тридцать они вынырнули на шоссе, отыскали дорожку к берегу. Прикусив губу, Димка очень аккуратно крался по лужам и песку, а в ответ на игоревы дельные советы, где газу поддать, а где притормозить, только сердито пыхтел. Самостоятельный, ишь ты.
Это не бесило, это умиляло, вот как (и Димка, наверное, разозлился бы больше, узнав о таком чувстве).
Засветилась впереди вода, открылся берег, выгнутый, как лук. Мелкая волна путалась в камышах. Орали чайки.
Детство, вот на что это походило, детство и долгожданные папины выходные.
Игорь последовательно избавился от ботинок, носков, джинсов и футболки и пошёл к волнам. К берегу набило водорослей, но немного, за зелёной кашей начиналась чистая вода. Тëплая-тëплая, тоже как в детстве или во сне.
Маркизова Лужа, как известно, устроена так, что ты можешь идти по дну до посинения, пока не устанут ноги, и разве что пузо намочить, особенно если уродился почти двухметровым. Вот и Игорь шëл, как дурак, пока скачущий следом Димка развлекался вовсю: плюхнулся в воду, поплыл, загребая по-собачьи, потом перевернулся на спину и отталкивался пятками от дна, потом изобразил подводную лодку на метровой глубине.
Довольно долго Игорь пытался быть взрослым и солидным, пока не плюнул на это всё и не рухнул в воду по-димковски, вытянувшись, цепляя пальцами дно и провозглашая, что крокодилы ходят лëжа.
Опять детство, пионерлагерь какой-то, да что ж поделаешь, да куда ж денешься. Как купил Димка эту свою красотку ржавую, так и началось, сплошные вылеты на двадцать, а то и двадцать пять лет назад.
Дурацкая никчемушная нежность стала ещё сильнее. Куда её девать и что с ней делать, Игорь не знал. Решил, что примет как есть, а дальше само.
Жара не собиралась заканчиваться, исправно валящиеся на город грозы не приносили ничего, кроме банной влажности в воздухе, и мыслительный процесс, скорбный и без того, совсем тормозился. Половина управления ушла в отпуск — и половина криминальных элементов, видимо, тоже, остались пьяные драки да многочисленные утопленники, зря придумавшие комбинировать купание и алкоголь.
Димка таскал с собой прозрачные стаканы с псевдокофейной бурдой — то с тоником, то с сиропом, то с апельсиновым соком. Игорь на такое издевательство над благородным напитком говнился, пока не понял, что привык присасываться к димкиной жиже, да так привык, что стаканов с утра на столе сразу бывает два.
Как, зачем, почему теперь жизнь включала столько нового — от бамбла этого модного до телефонной музыки? Хорошо вообще это было или плохо?
Жара вынудила Димку отказаться от джемперов и перейти на рубашки с короткими рукавами, открывающими красивые руки, вечно слегка обгоревшие. Слишком бледный и белый, полупрозрачный, он был из тех, кто не загорает никогда. Игоря терзало видение собственной руки на этой молочной коже, уносящий крышу контраст, почти реальная нежность под пальцами.
Здрасте, приехали.
С недотраху и не такое померещится.
Проблема заключалась в том, что решить вопрос обычным перепихом с кем-нибудь случайным было невозможно. Сейчас Игоря интересовал именно этот конкретный Димка, нелепый, славный, упрямый, лëгкий, похожий и другой.
Приехали, да.
В заслуженной «Вольвешке» пахло яблоками и странным одеколоном: то ли трава, то ли бумага. Этот запах проникал во сны Игоря и делал их мучительно и прекрасно непристойными. Не детство, но около того: звенящие неловкие пятнадцать.
В тридцать три, пожалуй, хуже: отлично знаешь, что да как, и так же хорошо понимаешь, что заканчивается и лето, и одержимость чьим-то запахом, и всё красивое. Тает в рутине — и хорошо, если в рутине, а не…
Сжатый двадцать лет кулак не разжимался. Упрямый Димка со своим смешным закосом под ретро-детектива, старой тачкой и безбрежными перспективами заслуживал кого-то и чего-то получше.
Если ему вообще надо это было.
Что ж, Игорь умел любить исподтишка, заменяя все слова и символы покраской забора, заменой смесителя и сваркой порогов.
— Ты с ума, что ли, сошёл? — изумился Димка, как обычно, очень корректный, сам Игорь спросил бы: «Ты ебанулся?» — Какая сварка в такую погоду, ты сам сваришься, как пельмень!
— Да я вечерком, — объяснил Игорь, — по холодку. Днём отдых. Вечером сварка. Ночью здоровый сон. Чем тебе не план на выходные?
— Особенно здоровый сон, — вздохнул Димка. Лицо его к концу дня было острым и серым от усталости: щадить себя он не умел, из управления не выгонялся и работал так, будто от этого зависела судьба мира.
План выполнялся по пунктам: приехали на дачу, пололи тëти ленины огурцы, набивали животы холодным свекольником. Потом дядя Федя очень ловко впихнул Димке стопку своей смородиновки, сработавшую как снотворное, а Игорь отправился в гараж, ещё не остывший толком после дневного пекла. Сварка, само собой, заняла не час и не два, а почти всю ночь, и под утро, через силу ополоснувшись холодной водой в летнем огородном душе, Игорь бессознательно полз в сторону кровати, ведомый, скорее, инстинктами, и именно поэтому едва не заорал, улегшись в кровать и обнаружив, что там уже занято. Точно, блин, Димку же сюда отправили, а сам Игорь собирался спать на веранде — и благополучно об этом забыл.
Сонное туловище, ведомое своими соображениями, тут же забросило на него руку и ногу. Игорь замер, кое-как отмер обратно и попробовал осторожно отцепиться. Туловище ухватилось крепче. Ладно, — решил он, — надо просто немножко полежать, Димке станет жарко, сам отползëт, тут-то и свалить…
В небе, жужжа, летали крокодилы и играли солнцем в волейбол.
Где-то в районе уха раздалось очень удивлëнное «Ой».
Дëрнувшись, Игорь открыл глаза и констатировал, что крокодилья команда уже зашвырнула солнце высоко, оно светит в окно, Димка лежит рядом и сонно-близоруко моргает.
— Я нечаянно, — сообщил Игорь.
— Шамо приполжло, — с усмешкой вспомнил старый анекдот Димка. — У тебя нос обгорел.
— Солярий «алло, гараж». Эта твоя тачка…
— Спасибо. Я бы сам ни за что.
Ситуация здорово отдавала сюрреализмом и розовой романтикой. Лëжа в кровати они, как почтенная супружеская пара, обсуждали ремонт машины.
Как выбраться из этой ситуации, не спалив, опять же, беспощадный стояк, Игорь не ведал. Одно радовало: Димка не сбежал из кровати с воплями отвращения, а значит…
Ничего не значит.
— …не поздно. Игорь! И-игорь!
— Задумался. Чего не поздно?
— Уехать, говорю, надо не поздно. Понедельник завтра.
— Уехать, да, — пробормотал Игорь, бесконечно далёкий в этот момент от всего, включая само понятие понедельника, потому что Димка, валяющийся в ворохе разномастного дачного белья, сбитого за ночь в ком, делал с его сердцем, душой и прочими потрохами ужасные вещи. Хотелось — очень хотелось, вот! — чтобы это всё было не случайно, не из-за комичной ошибки, а всамделишно и взаправду, пусть и жëг вечно сжатую ладонь украденный патрон.
— Вставай уже. Или мне через тебя перелезать?
Представив эту сцену, Игорь едва не завыл. Кровоснабжение окончательно перешло в режим «ниже пояса», в голове остался только счëтчик-будильник: ещё пара секунд, и всё, и вставать, и не думать больше ни о чëм таком, не надеяться, не рассчитывать, не, не и не.
Как раз когда он почти-почти вылез из-под одеяла, вошла тëтя Лена с бодрым «Димочка, завтрак остынет», что сделало масштаб палева и попадоса воистину эпическим.
— Мальчики, ну закрываться надо, — хихикнула она и вышла.
Димка выдохнул с таким облегчением, словно сбросил с плеч гору (или доверху набитый станковый рюкзак «Ермак», что, в принципе, одно и то же).
— Тëтю Лену таким не удивишь, — хмыкнул Игорь, — даже если б мы тут, э-э-э, обжимались, допустим.
— Меня зато удивишь, — проворчал Димка. — По моему опыту, мамы обычно по-другому реагируют. И не только мамы, а… а вообще.
Он сел, нахохлившись, как растрëпанный воробей. Игорь не удержался и положил руку на тëплую спину, провëл по острым лопаткам под тонкой майкой.
— Всё нормально, правда. Она… расспрашивать не будет. Может, только поржëт.
— Уж к этому точно не привыкать, я, по ходу, живу, чтобы надо мной ржали.
Волгло, как тина, колыхнулся внутри стыд. И сам ведь ржал, а то как же. Над машиной, над попытками отрастить усы, над нафталиновым прикидом…
— Это же как бы не со зла, — неловко утешил Игорь, сам не зная, о ком сейчас говорит.
— Я в курсе. Я сам… лучше быть смешным, чем… ладно.
— Лучше, чем очень многое, — серьёзно заметил Игорь. — Я вот не смешной вообще. Просто дурак.
Димка вскинул голову, посмотрел на него, сощурив глаза в узкие щëлочки, но ничего не сказал.
Вот теперь точно пора было вставать.
***
Однажды случившееся купание само собой переросло в традицию, пусть и нечасто это удавалось — по дороге откуда-нибудь свернуть с шоссе то к заливу, то к Неве, то к лесному озеру или карьеру, которых в области столько, что не сосчитать, поплескаться и ехать дальше с чуть более свежей головой. Мокрая задница не считалась даже за неудобство: наоборот, неплохо, прохладно.
В очередной раз возвращаясь из проклятого интерната, уже чуть ли не ночью, они вновь заехали на берег, выгнутый, как лук, и бултыхались в солоноватой воде, хотя воздух стал уже довольно зябким.
— Ещё пожрать бы, — жалобно протянул Игорь, отряхиваясь от капель воды.
— У меня вроде бутеры были, — с готовностью ответил Димка. Он был запаслив, как хомяк, возил с собой и воду в салатовой спортивной бутылке, и доверху заполненную аптечку, и чëрта в ступе, наверное, тоже — разобранного на запчасти и сложенного в багажник.
Сыр подтаял от жары и стал будто плавленым. Игорю сейчас казалось, что он ничего вкуснее не ел, чем эти простые бутерброды. Димка сидел рядом на гладком, ободранном волнами и ветром бревне, и жадно жевал, роняя крошки на голые ноги.
— Я тебя загонял, — мрачно сознался Игорь. — Ты же и бумажки ещё пишешь почти все.
— Практика, — пробубнил Димка, догрыз бутерброд и запил из бутылки так же жадно, как и ел. — Это полезно. Полезнее, чем балду пинать. Так что всё окей.
Сказать бы ему что-то хорошее. Не… не самое важное, но хоть похвалить по-людски! Нет же, проклятые слова не шли на язык, не получались, хоть ты тресни! Вместо этого Игорь изобразил дружеский хлопок по колену и слишком поздно сообразил, что этот жест читается иначе, когда оба они одеты только в трусы, и димкина кожа такая прохладная, и в сумерках кажется светящейся, а пальцы на ней, как и виделось в дурных фантазиях, выглядят очень тëмными, очень длинными, очень-слишком-всë.
— Блин. — Димка вздрогнул и прерывисто втянул воздух. — Либо убери руку, либо что-нибудь дальше делай, это уже точно не смешно!
Он был совершенно прав, никакого смеха, никаких шуточек, только холодный синий воздух, надрывные птичьи вопли, плеск воды — пустота, а в этой пустоте обрывки мыслей, человек рядом — нужный и свой, такой, как надо.
«Либо что-нибудь дальше» Игорь понял однозначно, развернулся к Димке больше, положил на его щëку ладонь и поцеловал.
Существовал немалый шанс получить по морде за такие дела, но не в этот раз. Помедлив лишь малость, Димка ответил так же увлечëнно, как ел и пил, словно ему это было так же нужно, и пустота вокруг остановилась, усугубилась, разверзлась окончательно.
Оторвались друг от друга только когда чуть не навернулись с бревна. Ночь сгустилась совсем, намекая на близкую осень, от холода слегка трясло. Или не от холода?
— Это очень-очень плохое место, чтобы продолжать, — шепнул Димка. — Полные трусы песка, и это только первое из зол.
— А романтика? — риторически вопросил Игорь. — Ты, конечно, прав. Но я тебя отпустить не могу.
— Надо, — печально отметил Димка и, вопреки своим же словам, снова потянулся к губам, теперь — нежно, неторопливо.
Каким таким чудом они всё же расцепились и влезли в машину, осталось тайной.
В город ехали долго, и дорога размазывалась в глазах, плыла в свете фонарей. Игорь гладил димкино колено, ничего не говорил и ни о чëм не думал, весь был то ли как натянутая струна, то ли как оборванная уже, когда невозможно ничего вернуть как прежде, а значит — только двигаться куда-то дальше.
— У меня нет ни предубеждений, ни предрассудков, — объявил Димка, — и я бы с радостью к тебе, но только если ты некрофил. Спать хочу так, что всё.
— Да сам я, что ли, не хочу, — сознался Игорь. — Значит, давай будем с радостью спать, а всё прочее потом, убегу я, что ли? Или ты убежишь?
— Куда же мне? — удивился Димка, отвернувшись даже на секунду от дороги. — Я уж точно никуда не денусь!
«Взаимно».
«Я очень хочу верить».
«Я об этом и мечтал».
Слова издохли, не родившись, и Игорь снова промолчал.
Дома было душно, как в подвале, и открытое окно не особенно помогало. Свежесть после душа быстро превратилась в липкую влажность. Димка улëгся в кровать рядом, но не вплотную, коснулся локтя:
— Ужасно хочу обниматься, но не могу, правда.
— Какие уж тут обнимания, — понимающе хохотнул Игорь.
Ночью пришла гроза, выл ветер, потом зашумел дождь — так яростно, будто хотел вторую Неву налить. На пол натекла лужа, резко стало холодно. Игорь отыскал самый близкий и уютный источник тепла, прижал к себе и снова заснул, не думая ни о воде на паркете, ни о дребезжащей раме, и даже во сне дышал-дышал-дышал, наконец-то легко.
Будильник ещё не звонил, когда он продрал глаза. Димка чуть ли не под него заполз, греясь, и мирно сопел в бок. Едва дотрагиваясь, Игорь погладил мягкие встрëпанные волосы, крепкое плечо, горячее ухо.
— М-м-м. Доброе утро. Это утро же, да?
— Кажись, оно, — согласился Игорь. — И не жарко. Благодать, а?
Время безмятежной болтовни уже прошло и ещё не пришло; Димка, бодрый, несмотря на рань, и хищный, немедленно полез целоваться, недвусмысленно притираясь и тискаясь. Было очевидно, что он предпочитает сверху. Активную, так сказать, жизненную позицию занимает. Игорь бы для первого раза сам выбрал взять, а не дать, но…
Но Димка был свой, надëжный, как шведский автопром, и ласковый, как домашний кот. Пускай. Что за глупые вообще условности, кто кого трахает, будто от этого зависит что-то больше, чем вид получаемого удовольствия.
Он обследовал на ощупь димкину спину, упругую задницу, просунув руку меж двух тел — и железно стоящий член тоже.
— Осторожнее только с этим твоим агрегатом, — попросил Игорь, — ишь, отрастил… я сто лет не трахался.
— Буду, — просто пообещал Димка.
Заначенные на чёрный день резинки и почти пустой флакон смазки (вполне вероятно, что просроченной) валялись в тумбочке у кровати. Голова была ясная и одновременно шла кругом, потому что Димка нависал сверху, целуя везде, где хотел, и был красивый-раскрасивый, тëплый и голодный. Всё ему позволить, всё разрешить — немыслимо, кошмарно, необходимо… Дыша всё тяжелее, Игорь цеплялся за него, неразборчиво бормотал, где ещё погладить и за что ухватить, и тащил от изголовья подушку, под задницу сунуть.
Димка не торопился, хотя и цвëл уже неровным лихорадочным румянцем, полупьяно улыбался, ведя пальцами от бедра к колену и обратно, нет, совсем не торопился, словно всё время мира принадлежало ему. Поглаживал вход скользким пальцем, входил понемногу сперва одним, потом двумя, тремя, делая уже почти невыносимо хорошо: много ли надо, когда так давно хотелось, когда снился даже запах его, много ли?
И вставил — не спеша, закусив губу добела. Игорь сам подался навстречу, чтобы скорее прошла и погасла короткая обжигающая боль, подышал, привыкая, закинул выше ноги, положил Димке на плечи. Господи, мать твою перемать, от одного этого зрелища уже заскулил, дëрнулся, открываясь ещё больше. Каждое движение было правильное, нужное, точное — не хорошо, не прекрасно, а ещё выше и больше этого.
Всё же Димка не утерпел, кончил первым с протяжным хриплым стоном, но почти без паузы, ещё вздрагивая после оргазма, сполз ниже, взял в рот, сразу глубоко, в самую глотку — и Игорь счастливо взвыл, толкаясь в горячую влажность, тоже рухнул мордой в самые звëзды, только в ушах зазвенело.
Звон продолжался. Будильник бесстрастно сообщал, что пора вставать, бежать и так далее.
— Идеальный тайминг, — сипло заметил Димка. С уголка его рта стекала белëсая капля. Полный пиздец. Игорь провёл пальцем по его лицу, вытирая, и снова очень захотел что-нибудь сказать, а получилось лишь выдавить этот самый хрестоматийный «пиздец».
— Оно, ага.
Чмокнув Игоря в колено, Димка скатился с кровати и заткнул наконец-то будильник.
***
Лето в Питере недолгое, закончилось и это, смылось холодными дождями, осыпалось под северным ветром. Золотая осень превратилась в бурую, и одни воспоминания остались от жары. Димка перелез обратно в толстые джемпера, в которых казался пузатым, как пингвин (а Игорь доподлинно же знал, что это не так). И не изменилось ничего, то есть — не стало плохо, не стало скучно, и всё так же радостно, любопытно, весело было ложиться друг с другом в постель.
Не переменилось и то, что Игорь не мог рассказать, чтó это для него значит. Умел бы хоть рисовать, как Димка — но фломастеры и карандаши когда-то перестали ложиться в руку, что вечно сжимала украденную пулю.
Заговорить об этом казалось невозможно, и он бы ни за что, но в один отвратительный день всё случилось само. Они говорили о родителях, и обоим тема была неприятна, оба дëргались, оба не соображали, для чего вообще ворошат воспоминания, как гнилое тряпьë.
— …а потом его полицейский увëл, а он ухмылялся: ждите-ждите, любимые, я выйду скоро. Я ужас как боялся. У тренера всё спрашивал, какие есть приëмы, чтобы взрослого дядьку победить. Он… не вышел. Потом я узнал, что в драке какой-то убили случайно. И… радовался. Радовался, что человек умер. Мой отец. Я никогда не хотел что-то как папа… я хотел быть как тот полицейский, который нас от него спас.
Игорь держал Димку за руку и понимал, что слова утешения, даже если найти правильные, не сработают тут, потому что душа, если вдруг содрали с неё старый присохший пластырь, нуждается лишь в ответной откровенности.
— А мой… отец… из-за меня… — сбиваясь и путаясь, Игорь вспоминал давным-давно прошедший февральский день, когда он перестал быть ребёнком, а может, и вовсе перестал быть в какой-то степени.
— Нет, — ровно сказал Димка. — Не из-за тебя. Я тебе хоть сто логичных аргументов сейчас приведу. Более того, он сам бы сказал, что ты не виноват. Дети, Игорь, слишком часто берут на себя ту ответственность, что лежит на взрослых.
— Ты не понимаешь, — возразил Игорь, наткнулся на прямой и холодный димкин взгляд и осëкся. Он, разумеется, понимал.
Воспоминания, поганое тряпьё, просили хорошей такой стирки. Возможно, были методы лучше, удобнее, мудрее, психология там разная, но Игорь так не умел. Просто сходил в круглосуточный магазин за бутылкой коньяка, и они его выпили, давясь и кривясь, потому что оба не находили большой радости в пьянках, а потом долго и нелепо возились в кровати, надумав трахаться, но и додрочить друг другу не успели, вырубились, чтобы наутро познать всю мощь похмелья от трëхзвëздочного пойла.
Дивно, но сделалось и правда легче. Может, самая малость нужна была: услышать именно от Димки…
За пределами бытовых и рабочих бесед оба они были бессловесны, и время от времени Игорь маялся и переживал — вот ещё одного человека в своей нелепой жизни он так любит, вот ещё один человек об этом не знает; дядя Федя и тётя Лена думают, небось, что он говнюк бесчувственный, и Димка тоже.
В гостях такие думы одолевали с особой жестокостью. Пельмени лепились плохо.
— Нет, не могу, — буркнул Игорь и встал из-за стола. — Пойду лучше, сифон в ванне переберу. А то он опять у вас того.
Из ванной было хорошо слышно, о чëм говорят на кухне.
— Точно как отец, — грустно, но нежно произнесла тëтя Лена. — Тому тоже проще было поле вспахать, чем что-нибудь про любовь сказать.
— Так он не словами же, — так же нежно отозвался Димка. — Но ведь понятно. Опять же, поле и сифон — вещи материальные.
— Умничка, — одобрила тëтя Лена. — Вот и я так думаю.
Игорь выронил разводной ключ и сел жопой на пол. Так, наверное, чувствует себя человек, годы и годы пытавшийся ходить, а потом узнавший, что умеет летать и, более того, давно уже летит.
Происходили чудеса. Хорошие.
В конце осени Димка показал ему документ в телефоне; Игорь вчитался в мелкий шрифт, разбирая, что написано.
— Вписал тебя в страховку. Чтобы, значит, потому что…
Размах жеста, мизерный для кого-нибудь другого и огромный для тревожника и собственника Димки, потряс Игоря на десять баллов по шкале Рихтера.
— И я тебя очень, — ответил он.