Work Text:
В тихой Гавани Ли Юэ по-настоящему тихо не было даже ночью: что уж говорить о сплетнях, свободно путешествовавших по городу как ночью, так и днем, как в будни, так и в праздники. Ходили слухи, что школа Гухуа лишь сборище трюкачей, существующее ради отмыва денег, — благородный молодой человек с примечательной осанкой и не менее примечательным почерком положил им конец. Ходили слухи, что второй наследник главы торговой гильдии Фэйюнь отличался исключительными навыками планирования и стратегии. Ходили слухи, что автор Чжэньюй, чьи фривольные романы получили волну критики в Ли Юэ, стал по-настоящему известен за морем, в Иназуме. Ходили слухи, что у всеми любимого синеволосого мечника на сердце разыгрался шторм, укротить который было бы не под силу даже знаменитой капитанше Алькора — впрочем, кому и откуда знать такие детали чужой жизни?
— Нет, Сянлин, ты не понимаешь-
— Просто пригласи его на свидание уже! Это же Чунъюнь. Он на все согласится, если это предложишь ты, хоть килограмм заоблачных перцев съесть.
— Я не хочу, чтобы он согласился пойти на свидание просто потому, что это я, — Синцю прячет лицо в коленях, выдавливает тихо после паузы:
— Мхчу чтбы…птмучт любтмня…
— И это младший сын лидера торговой гильдии Фэйюнь, которого боятся все хиличурлы в округе Лиюэ и все торговцы в самом городе? — звонко смеется Ху Тао из другого конца комнаты, — И нет, написать его имя на фонаре не считается. Как и на десяти фонарях. Я серьезно, А-цю, в прошлом году сам Алатус спросил меня кто такой Чунъюнь и почему ему посвящают такие строки в таком количестве. Алатус! Охотник на демонов! Защитник-якша!
Ауч. Ху Тао была права, в конце концов — именно она была старше и именно у нее была девушка, в отличие от Синцю. Ему надо было просто признаться Чунъюню, лучшему другу детства Чунъюню, самому доброму честному и понимающему Чунъюню, что может быть сложного? Кроме того, что экзорцист точно смотрел на него как на друга и не больше — поцелуи на празднике Лунной Охоты не считались, раз за первым не последовал второй, да и с Сянлин Синцю тоже целовался когда они играли в бутылочку, это ничего не значит! Кроме того, что “ты мне нравишься” не могло вместить в себя “я до сих пор чувствую тепло где ты случайно коснулся моей руки позавчера” . Кроме того, что даже серьезно-пафосное “я люблю тебя” не могло передать все “твой образ вытатуирован золотом у меня на сетчатке потому что его и только его я вижу стоит мне закрыть глаза” и “в моем сердце остался отпечаток в форме тебя со времен нашей встречи” , которые чувствовал Синцю. Возможно, он был слишком юн для таких чувств — впрочем, чтобы бесстыже влезать в дела гильдии или писать книги мечник тоже был слишком юн. К тому же, это Чунъюнь: в пять Синцю хотел быть его другом; в тринадцать первого попросил называть себя Синцю, хотя даже не был уверен, что это значит и как это повлияет на их дружбу; в пятнадцать Синцю поймал себя на мысли, что обниматься с Чунъюнем очень приятно; в семнадцать Синцю впервые захотел его поцеловать; в девятнадцать Синцю исполнил свою мечту; в двадцать Синцю хотелось еще. С Чунъюнем было не так, как с другими — С Чунъюнем его чувства не изменились бы и в сорок, и в шестьдесят.
С Чунъюнем… С Чунъюнем нужен был хороший план — так привык работать Синцю. Старательная подготовка: узнать все слабости противника и сильные места союзника, достать необходимые материалы и заготовить речь. Затем — планирование: план А, план Б, план В и даже план Д, не упустить ни одной детали в процессе. Четкое приведение плана в жизнь: внимание к мелочам, легкая улыбка, естественная речь и непринужденная поза — что Вы, никакого плана и в помине нет, уверяю Вас! Вот она формула успеха Синцю — будь то личные дела, дела гильдии или клана Гухуа, она работала безотказно. С Чунъюнем тоже сработает, верно?
Прошу прощения, мистер Алатус, я больше не потревожу Вас. Сегодня я попытаю свою удачу. Просто скажи да, Юнь-юнь, просто скажи это в ответ.
***
Итак: план. Он включал в себя новое ханьфу — пошитое по последней моде, но удобное в ношении и легкое в… снимании , так сказать; концерт Синьянь для хорошего настроения и чтобы поддержать её страсть к музыке, одним выстрелом убить двух зайцев; ночевку Чунъюня у него дома, для организации которой пришлось задействовать неизвестное количество секретных техник клана Гухуа в попытках договориться с Шэньхэ. Совместный запуск фонарей после концерта, долгая прогулка по гавани и старательно подготовленная речь — все было под контролем.
…Итак, план! Он не включал в себя ужин с Ху Тао, Сянлин и мистером Чжунли, но это было поправимо — до тех пор, пока в его тарелке не оказалось морковки, а за столом еще двоих гостей: Путешественницы, присутствие которой тоже было поправимо и не могло испортить атмосферу доверия и близости, но доставляло лишние неудобства, и Алатуса, который точно-преточно слышал его желание, и еще одно до этого, и до того, и даже то самое первое много лет назад, когда Синцю желал чтобы Чунъюнь стал его другом. Якши, которым Чунъюнь, его Чунъюнь , так восхищался. Что ж, стоило надеяться на одно — в случае провала Ху Тао предоставит его семье скидку на его гроб.
***
— Приятно познакомиться, Алатус, мне кажется Чунъюнь упоминал Ваше имя раньше, — сладость фальшивой улыбки никак не скроет уксус ревности в голосе, — мое имя Синцю, друг Сянлин и Чунъюня.
***
— Ах, Чунъюнь, наш дорогой Чунъюнь защищен энергией ян, беспокоиться не о чем!
— С чего бы тебе так хвалить меня, Синцю? И разве ты не переложил морковку мне в тарелку только что? — Ну что за дурацский вопрос, Юнь-юнь, разве морковка важнее нашей дружбы? Она все портит, Юнь-юнь, как ты не видишь, ее не было в плане, как и этого ужина, как и путешественницы, и мистера Чжунли, и Алатуса, и-
Синцю касается подвески — той самой, что подарил ему юный экзорцист, — и паника, уже подкравшаяся было так близко к горлу, что вот-вот выплеснулась бы наружу неконтролируемым потом слов и действиями вопреки плану , отсупает. Раздается звук открывающейся двери.
***
Венти. Венти, которому “посчастливилось” выслушивать о Чунъюне от Чжэньюя еще в Иназуме — тогда писатель почти впервые после своего совершеннолетия выпил и несколько переоценил свою устойчивость к алкоголю: кто же знал что в этом аспекте он тоже пошел в мать.
— ты же Чж- — палочка Синцю угрожающе протыкает кусок морковки в тарелке, — фанат Чжэньюя, я имею ввиду. Синцю, верно?
О Моракс, ну на кого ты покинул нас!?
***
“Как женатая парочка,” — бубнит в сторону Венти на мондштадтском всего спустя десять минут совместного ужина, наблюдая за… Синцю даже не знает, что они такого сделали, если быть полностью честным. Зато Синцю знает мондштадтский.
***
— Друзья постоянно подшучивают друг над другом, Паймон.
— Так и есть!
Синцю кажется, что способность слышать чужие мысли заразна, и Сяо зачем-то заразил именно его: “Друзья? Серьезно, Синцю?” — в три голоса твердят Сянлин, Ху Тао и Венти у него в голове. Сам же якша… он смотрит. Достаточно выразительно для скромного борца со злом, не знающего ничего иного, кроме битвы. Так, будто они с Чунъюнем хиличурлы, источающие темную энергию.
***
— Я провожу Синцю, Сянлин и Чунъюня домой, — машет рукой остальным Ху Тао, — Бай-бай!
Теперь, когда ужин закончен, тревога возвращается снова: кажется, она хорошо поужинала, в отличие от него самого. Просто держись плана, Синцю, держись плана .
А может, все же стоит попробовать в следующем году?
“ Удачи ,” — слышит голос Сяо Синцю у себя в голове, по-настоящему в этот раз.
— Погоди, Синцю, это тебе подарок из Мондштадта, — раздается голос Венти совсем рядом, и, прежде чем мечник успевает что-то возразить, в его руках оказываются две бутылки мондштадского вина, — был рад встрече!
— О? Синцю, откуда вы с бардом так хорошо знакомы? — Сянлин.
— А…
— Синцю, ты же не станешь врать нам, верно? — Ху Тао.
— Ах… Мы так редко собираемся вчетвером, что же мы все обо мне? Давайте лучше решим, что делать дальше.
— Уходишь от вопроса, второй наследник главы гильдии. Впрочем, я дам тебе спасти свою честь и достоинство сегодня, любитель второсортной поэзии и бульварных романов. Прятки?
— Мне не пять, Ху Тао. Раз уж нас четверо, может быть сыграем в маджонг?
— А мне не восемьдесят, Чунъюнь, — глаза девушки фиксируются на бутылках в руках Синцю. — Как насчет бутылочки? Или… как же звалась другая мондштадская игра… Правда или действие?
— О нет, — шепчет Синцю.
— О да! — с энтузиазмом отвечает Сянлин.
Великий План По Завоеванию Сердца Неприступного Экзорциста летит в пропасть.
***
— Правда или действие?
— Правда.
— Кто такой Чжэньюй?
Синцю предпочитает выпить.
***
— Правда или действие?
— Действие… — Чунъюнь все еще не уверен до конца в правилах, как мило .
— Поцелуй того, кого считаешь самым красивым среди нас, — посмеивается Юнь Цзинь. Синцю не уверен, как давно они с Синьянь пришли: но это был уже не первый круг, судя по нарисованным усам Сянлин и тому, что Ху Тао и Синьянь обе больше не в своей одежде.
Экзорцист тянется к его щеке. Мечник выбирает выпить опять.
***
Синцю ловит его за руку, не вставая с колен: новое ханьфу помято и наполовину развязано, а прогулка по городу так и не состоялась.
— Останься, — между бровей Чунъюня залегла морщинка недовольства — Синцю невыносимо хочет разгладить ее своими губами, — останься на ночь со мной.
Возможно Синцю слишком пьян, чтобы уверенно стоять на своих ногах, возможно миссия почти провалена, но это не значит что он откажется от плана.
— Мне правда стоит вернуться домой. Энергия ян… — румянец играет на щеках экзорциста, челка убрана с его лба.
— Дай мне тебя поцеловать, — слова вылетают быстрее, чем Синцю понимает это.
Чунъюнь замирает. Отступать некуда.
— Я люблю тебя. Не как друга, Юнь-Юнь. Ты со мной в моих снах, и ты рядом когда я бодрствую. Твой образ я вижу, стоит мне закрыть глаза и ты же здесь, стоит мне открыть их. Ты мое Солнце, ты моя Луна, ты звезды на моем небе. Ты первый, кому я доверил свою тайну тогда. Сейчас? — Синцю шмыгает носом, — о боже, он ещё и расплакался? позорище, — Сейчас я доверил бы тебе свою жизнь. Мое сердце, моя душа, мой меч и мои слова твои, я твой, Чунъюнь, понимаешь? Ты видишь это? Я твой целиком и полностью.
Будь что будет, думает Синцю. Чунъюнь выдерживает паузу.
— Идиот, — его теплые руки приподнимают заплаканное лицо мечника, его теплые губы касаются лба. — Ты пьян, тяньсинь , я тоже пьян. Не трать свои прелестные слова впустую, сяо шагуа. Я поверю, когда ты повторишь их утром.
Встает и уходит, но останавливается возле двери:
— Я останусь в соседней комнате. Я буду ждать, циньайдэ.
Этот засранец. И как давно он знал?
Не все в жизни второго наследника торговой гильдии Фэйюнь было предсказуемо и ожидаемо — Чунъюнь был отличным другом потому, что с ним все шло по плану. Чунъюнь стал лучшим парнем, когда план не удался — по крайней мере, таковы последние сплетни в гавани Ли Юэ.
Мои благодарности, Охотник на демонов. Ваши благословения действительно помогли.