Work Text:
После победы над Осиалом Чжунли понимает, что ему нечем заняться. Ничего страшного в этом нет. Его обязанности в похоронном бюро «Ваншэн» касаются исключительно захоронения адептов. Все ныне живущие адепты ему хорошо знакомы, пусть и не со всеми он дружен. Он не сожалеет о том, что они в добром здравии.
Однако Ху Тао платит ему только за консультации по конкретным вопросам, а не как постоянному работнику. После Церемонии Вознесения лишь несколько состоятельных и уважаемых семей пожелали прибегнуть к услугам Чжунли, известного своими глубокими познаниями, — полноценной работой это не назовёшь. А жизнь простого смертного, чьё тело не питает Сердце бога, требует регулярных затрат.
Раньше ему не приходилось платить за крышу над головой, одежду или пищу, разве что по прихоти. Чжунли думал, что поход по магазинам вместе с путешественницей перед Церемонией Вознесения будет вполне приемлемой тренировкой. Теперь он сожалеет, что не уделил время более тщательному изучению вопроса. Мора, которую платит ему Ху Тао, не задерживается у него в руках. Что касается других способов заработка…
Что ж. Он ещё не лишился гордости. Идея Паймон о том, чтобы заранее отложить для себя моры, была весьма умна, но Чжунли не упрекает себя за непредусмотрительность. Его прельщает мысль о том, чтобы заработать деньги честно, с помощью собственных навыков. Проблема лишь в том, что ему это никак не удаётся.
***
В Лиюэ проще всего найти работу, связанную с физическим трудом, а не глубокими научными познаниями. Несмотря на многовековую мудрость, Чжунли ценит благородство ручного труда. Ему интересно испытать себя там, где у него нет врождённых преимуществ.
Лишь устроившись на работу портовым грузчиком, он понимает, как сильно недооценил эту профессию. Она требует определённых навыков, не связанных с грамотностью и начитанностью. И у него, несмотря на блестящее образование, эти навыки отсутствуют.
— Налево! Да не туда! Приподними, а не то весь штабель опрокинешь! Выше… Да нет, другой конец… Не настолько высоко! Ты что, ослеп?!
От криков Чжунли лишь напрягается ещё сильнее, а потом с досадой наблюдает, как штабель досок, на который он пытался взгромоздить дополнительный груз, соскальзывает с причала прямо в воду.
— Ты! — раскрасневшийся от злости бригадир указывает на него пальцем с верхнего яруса. — Ко мне в кабинет, немедленно!
Чувство собственного достоинства не позволяет Чжунли съёжиться, но он не смотрит в глаза раздражённым грузчикам, поднимаясь по ступеням. Он знает, что добавил им немало работы. Они уже готовят канаты, чтобы поднять пропитавшиеся водой доски со дна гавани.
У Чжунли уходит какое-то время, чтобы подняться к кабинету бригадира, лавируя между ящиками с разнообразными товарами и пропуская других рабочих, несущих тяжёлые грузы. Приближаясь к дверям, Чжунли краем глаза замечает какое-то движение. Кончики светло-голубых волос, исчезающие за углом.
Когда он заходит внутрь, бригадир поспешно убирает со стола матерчатый кошель, но Чжунли успевает разглядеть вышитую эмблему Цисин. Сделав вид, что ничего не видел, он выпрямляется и смотрит бригадиру в глаза.
— Приношу извинения за мою ошибку, — говорит он. — И за все предыдущие ошибки.
— Ладно уж, — бурчит бригадир, через силу пожимая плечами. Лицо у него по-прежнему красное. — Говорят, ты помог Властелину Камня, и работаешь ты прилежно. Я дам тебе время освоиться. В первый день легко напортачить.
Чжунли думает про кошель и невольно напрягается.
— Нет. Я понимаю, что нанёс вам значительный ущерб. Благодарю за ваше терпение, но эта работа не для меня.
Древесину из Фонтейна можно высушить, но она сильно потеряет в стоимости, разбухнув от морской воды. А золотую соль и сумерские шелка и вовсе невозможно спасти. Чжунли не знает точную стоимость товаров, но это предметы роскоши. Всей казны Цисин не хватит, чтобы компенсировать его дальнейшую работу, даже если бы его гордость снесла подобное оскорбление.
Несмотря на предполагаемый подкуп, бригадир реагирует на слова Чжунли с облегчением. Он встаёт из-за стола и от души хлопает его по плечу.
— Ты явно неплохо образован. Найди себе работёнку получше. Я слышал, в управлении порта ищут новых клерков.
Чжунли вздыхает и уважительно кланяется бригадиру.
— Спасибо. Я приму это к сведению.
***
Работа клерка не особенно престижна, но, по крайней мере, Чжунли обладает необходимыми для неё навыками. Он умеет читать и писать, не только современным стилем, использующимся ныне в делопроизводстве, но и более старыми. Он владеет, хотя бы отчасти, языками всех народов, когда-либо торговавших с Лиюэ. Он разбирается в контрактах и документах несравнимо лучше, чем остальные младшие клерки. У него безупречный почерк.
Он не предполагал, что последние два пункта станут проблемой.
— По-прежнему слишком медленно, Чжунли, — говорит старший клерк, глядя на стопку бумаг, которую он преподносит ей в конце третьего дня. Эта стопка больше вчерашней, которая, в свою очередь, была больше позавчерашней; Чжунли слышит этот упрёк уже в третий раз, хотя торопится изо всех сил. — Да, они переписаны без единой ошибки, да, превосходным почерком, но клеркам предъявляется ещё одно требование — скорость. Не говоря уже о том, что вы снова изменили формулировки в половине документов.
— Изначальные формулировки неточны, — возражает Чжунли. — У Цисин несомненно возникнут из-за них проблемы. Кто-нибудь доведёт дело до суда и доставит им немало мороки.
Он знает, что старший клерк не станет его слушать, как не слушала до этого, но ему невыносимо видеть столь небрежно составленные документы. А этот вдобавок имеет особую важность. Чжунли ждёт, что она вновь скажет, что это забота Цисин, а не младшего клерка.
Вместо этого она вдруг говорит:
— Я передала жалобу начальству. Секретарь Цисин лично приходила сегодня утром, чтобы изучить оригинальный документ и ваши исправления. Если помощницы Воли Небес одобрят предложенный вариант, он будет введён в употребление.
— Ах, — говорит Чжунли. — Спасибо, что прислушались к моим опасениям.
Её слова могли бы стать приятным сюрпризом, но Чжунли невольно настораживается. В конце концов, она права: это не его дело, а Цисин. Его замечания могли так быстро дойти до самого верха только в одном случае: кто-то знает, что он не простой клерк.
Она кивает.
— Но до тех пор нам следует придерживаться имеющегося варианта. Исправляя его на ходу, вы снижаете свой и без того крайне низкий темп работы. Я всегда готова дать новым клеркам возможность привыкнуть к нашим требованиям, но…
Ему чужды торопливость и бездумное переписывание бумаг. На протяжении многих столетий он гордился тем, что внимательно прочитывал всё, что подписывал, и подгонял формулировки под нужды всех, кого документ касался. Опыт долгих лет усердия не пригоден для небрежной спешки.
— Полагаю, ваше терпение на исходе, — говорит Чжунли.
— Вовсе нет, — отвечает старший клерк так торопливо, что Чжунли мгновенно понимает — это ложь. — Главное — продолжайте совершенствоваться. Я ценю ваши старания.
Робкая радость насчёт исправленного документа сменяется мрачной уверенностью. Он вспоминает мелькнувшие из-за угла голубые волосы и благосклонность портового бригадира. Ганьюй явно приходила к этой женщине не только ради того, чтобы обсудить исправления никому не нужного документа.
— Вы очень добры, — говорит он, слегка кланяясь. — Но, думаю, нам обоим будет проще, если я уйду с занимаемой должности. Мне бы не хотелось усложнять вашу работу.
Нескрываемое облегчение старшего клерка лишь подтверждает его правоту. Как и её ответный, более низкий поклон.
— Вы честный человек, и прекрасно образованный. Наверняка ваши знания пригодятся в другой работе. Многие торговцы оценили бы вашу помощь.
Чжунли кивает.
— Я подумаю об этом. Спасибо за совет.
***
— Не сомневаюсь, что вы прекрасно разбираетесь в контрактах, — мягко перебивает его управляющий торговой гильдии «Фэйюнь», дождавшись, пока Чжунли сделает паузу в рассказе о своих навыках. — Однако на данный момент у нас хватает посредников. Я больше заинтересован в закупщиках и консультантах, знакомых с ситуацией на рынке. Чтобы заработать, я должен понимать, какие товары пользуются спросом.
На мгновение Чжунли задумывается, не предложить ли себя в качестве закупщика. Но он осознаёт, что способен оценить лишь качество товара. Ему не под силу определить, окупит ли потенциальная прибыль расходы на его приобретение, транспортировку и, возможно, обработку. Бесцельно тратить деньги Фатуи было забавно. Но делать то же самое с уважаемой торговой гильдией Лиюэ — недопустимо.
Так что он со вздохом встаёт и отвешивает вежливый поклон.
— В таком случае я приношу извинения за потраченное время.
— Ну что вы, — управляющий поднимается вслед за ним и кланяется в ответ — заметно ниже. Чжунли настораживается. — Я не отказываюсь дать вам работу, лишь объясняю, что она будет носить иной характер. Моим покровительством пользуются многие художники и поэты. С вашим образованием вы наверняка сможете писать исторические трактаты, которые привлекут большую аудиторию.
По спине Чжунли пробегает неприятный холодок. Торговая гильдия «Фэйюнь» тесно связана с Цисин. Пусть Чжунли раскрыл свою истинную личность лишь немногим, но он также позволил им при желании передать эту тайну другим. Очевидно, Ганьюй намекнула портовому бригадиру и старшему клерку, что он — не простой человек, пусть и не рассказала всей правды. Но чем ещё она могла поделиться с человеком, который так близок к её начальству?
— Иными словами, вы предлагаете мне синекуру, — говорит он спокойно, глядя управляющему в глаза.
Тот склоняет голову и отводит взгляд.
— Отнюдь. Я выплачиваю стипендию всем учёным и художникам под моим покровительством. Меценатство повышает престиж торговой гильдии.
— Благодарю за предложение, — отвечает Чжунли. — Но мне бы не хотелось получать деньги лишь за накопленные мной знания.
Иными словами, за прожитые им века. За то, что раньше он носил имя Моракс. За то, что Цисин испытывают благодарность. Гавань Лиюэ ничем ему не обязана, и он не желает быть перед кем-то в долгу.
— Понимаю, — говорит управляющий, стушевавшись после мягкого отказа. Чжунли ещё больше убеждается, что тот знает хотя бы часть правды. Смертная оболочка, в которой ныне обитает Чжунли, не обладает выдающимися физическими характеристиками. Управляющему внушает трепет что-то другое. — И всё же, мой господин, подумайте. Предложение останется открытым.
— Я буду иметь это в виду, — говорит Чжунли, кланяется ещё раз и уходит.
***
Чжунли выходит на улицу с прямой спиной, старательно не высматривая следы скрытого присутствия Ганьюй. Но перед ступенями, ведущими вниз с террасы Юйцзин, он останавливается. Чуть в стороне его ждёт накрытый стол с чайником и чашками, а рядом стоит пожилая женщина. Готовясь к Церемонии Вознесения, он всегда проходил мимо неё, не оборачиваясь. Но больше нет нужды соблюдать осторожность.
Завидев его, мадам Пин улыбается. Её и без того приветливое, покрытое морщинами от улыбок лицо словно светится изнутри. Несмотря на скверное настроение, Чжунли невольно улыбается в ответ.
— Приветствую, мой господин, — говорит она и указывает на стол. — Не выпьете ли со мной чаю?
— Конечно, мадам, — отвечает Чжунли и кланяется — гораздо элегантней, чем управляющему гильдии, — прежде чем сесть за стол.
Она садится напротив, разжигает огонь под чайником и достаёт деревянный ящик с множеством разных видов чая.
— Какой изволите?
Чжунли вспоминает, что собирался подарить ей хороший чай, и чувствует укол совести. Сейчас такая роскошь ему не по карману.
— Я всегда предпочитал копчёные чаи.
Разумеется, мадам Пин и так это знает. Но они сидят у всех на виду, и она разыгрывает для прохожих спектакль, который ему хорошо знаком.
— У меня таких несколько. Весьма хорошего качества. Думаю… Вот этот придётся вам по вкусу. Очень крепкий, с металлическим привкусом. — Она насыпает чай и накрывает чайник крышкой; Чжунли успевает заметить вспышку зелёного света. Мадам Пин лукаво улыбается. — Мало кому такое придётся по вкусу, но я не раз видела тебя с монетой во рту.
Посторонние звуки вокруг них незаметно исчезли, словно оставшись за невидимой завесой. Прохожие и до того нечасто поглядывали на чайный столик, но теперь его и вовсе никто не видит. А те, кто хотел было пройти там, где он стоит, в последний момент сворачивают и даже не замечают этого.
— Мне по душе такой вкус, — говорит Чжунли. — Спасибо, что заварила для меня этот чай.
— Одна путешественница обмолвилась, что ты скоро придёшь меня навестить. А мою обитель недавно привели в порядок, так что я порылась в закромах, чтобы найти кое-что подходящее.
— Мне жаль, что я не пришёл к тебе раньше, — признаётся Чжунли. — Я собирался принести тебе гостинец, но, боюсь… Сейчас я не могу себе это позволить.
— Да, я слышала. — Мадам Пин улыбается, когда он приподнимает бровь. — Я ведь не просто так пью чай на террасе. Одна из причин — сплетни. Ганьюй навещает меня каждое утро. Такая славная девочка, и мне всегда нравились её родители.
Чжунли неловко ёрзает на стуле.
— Не сомневаюсь, она хочет как лучше, но мне не нравится, что Цисин так много внимания уделяют моим проблемам с поиском работы. Это же позор. Бог торговли не может прокормить себя без помощи со стороны государства, которое сам же помог обогатить.
— Хм-м-м, — мадам Пин вдыхает пар, поднимающийся из чашки. — Не забудь насладиться ароматом, прежде чем сделать глоток. Иначе вкус будет неполным.
Пусть и раздражённый тем, как она ушла от ответа, Чжунли всё же подчиняется совету. Чай и впрямь пахнет замечательно — аромат чайных листьев, насыщенный и с дымком, вместе с горячим паром проникает к нему в нос. Чжунли закрывает глаза, чтобы лучше прочувствовать запах.
Когда он открывает их вновь, то видит улыбку мадам Пин. Она поднимает чашку и медленно делает глоток, и Чжунли следует её примеру. Чай имеет тот же дымчатый оттенок, что и пар, и даже более сильный, но на него накладывается тот самый металлический привкус, про который говорила мадам Пин, — словно слой золотого лака поверх дорогой древесины. Чжунли понимает, зачем нужно было вдохнуть аромат — без него привкус металла затмил бы собой оттенок дыма. Но аромат позволяет распробовать все тончайшие нотки.
Он делает несколько глотков, прежде чем опустить чашку. Чай не сможет отвлечь его от насущной проблемы.
— Надо признать, я ещё больше убедился в том, что уйти на покой и оставить Лиюэ в руках Цисин было правильным решением. Пусть Кэцин и преувеличивает мою дряхлость, но отчасти я действительно ощущаю себя пережитком прошлого. К смертной жизни нелегко привыкнуть. У тебя это получилось гораздо лучше.
— Отнюдь. Силы адепта по-прежнему при мне, как и моя обитель. — Мадам Пин проводит пальцем по изогнутому носику чайника и улыбается ему, как старому другу. — Когда я нуждаюсь в отдыхе — а это случается нечасто — я просто собираю вещи, нахожу уединённый уголок и укрываюсь в обители. Что же касается пропитания — мне вполне хватает денег, которые платят мне некоторые люди, чтобы я заварила им чаю и выслушала.
— Надо полагать, на чай ты большую часть этих денег и тратишь, — улыбается Чжунли и получает улыбку в ответ. — И всё же, ты способна заработать себе на жизнь. А мне предлагают лишь синекуры.
— Хм-м-м, — повторяет мадам Пин и делает глоток чая. Чжунли волей-неволей повторяет за ней. Она поворачивается к ступеням, ведущим на террасу. — Знаешь, я вижу, как люди всю свою жизнь ходят вверх и вниз по этой лестнице. И я заметила пару закономерностей. Родители держат детей за руки и помогают подняться, если те спотыкаются. А много лет спустя повзрослевшие дети поддерживают своих состарившихся родителей. Если, конечно, те хорошо их воспитали. Видишь?
Она указывает чашкой на двух женщин, поднимающихся по лестнице. Внешнее сходство не оставляет сомнений в их родстве. Седовласая женщина опирается на трость и выглядит ровесницей мадам Пин; другая, по-видимому, её дочь, поддерживает её под локоть, помогая преодолеть последнюю ступень. Чжунли заливается румянцем.
— Я не настолько немощен.
— Да, пожалуй, — соглашается мадам Пин, смерив его таким бесстыдным взглядом, что Чжунли совершенно забывает про обиду и краснеет ещё сильней. — Но вот я, избавившись от самолюбования, поняла — выглядеть бабушкой ничуть не стыдно. Ты вырастил свой народ, и вырастил его хорошо. Само собой, они благодарны, и хотят поддержать тебя, как любящие дети.
В груди у Чжунли застревает комок, и он с трудом вдыхает. Обычно он избегает таких слов — ему кажется неуважительным называть детьми тех, кто рос, сражался и умирал за него. Но это сравнение не раз приходило ему на ум за прошедшие месяцы, когда он готовился уйти на покой. Лиюэ — наследие, которое он оставляет Цисин.
— Мне сложно принять заботу со стороны тех, о ком всегда заботился я, — медленно произносит он, не зная, как облечь в слова свой стыд.
— Не тебе одному. Таково одно из испытаний старости, — говорит мадам Пин с мудрой улыбкой, будто она не сама выбрала свой нынешний облик. — Но не сомневайся, они справятся со своей ношей. И если они решили сделать тебя частью этой ноши, то просто будь признателен. Разумеется, ты для них важен. Позволь им позаботиться и о тебе, и о твоём наследии, — это придаст им уверенности.
— А если я не хочу быть обузой?
— Значит, ты ещё не опустил свою ношу.
Она делает последний глоток и наливает себе ещё чаю, вопросительно глядя на Чжунли. Тот поспешно опустошает свою чашку и протягивает ей. Несколько секунд они пьют в молчании.
Чжунли делает глубокий вдох. Комок у него в груди сжимается, потом на выдохе медленно ослабевает.
— И всё же я хочу сам обеспечивать себя. Моей целью было жить, как смертный, а не как бывший бог.
— Тогда иди к этой цели. Но не отвергай дружескую помощь из-за гордыни. Мы знаем, к чему это может привести.
В её взгляде — океан скорби, безграничная тоска, в которую можно провалиться с головой и утонуть. Раньше адептов было больше, думает Чжунли. Ему довелось помогать множеству предков Ху Тао с Церемонией Вознесения. Пусть его природа не совсем такова, как у других адептов, но он давно сделал себя похожим на них. И ему прекрасно известно, что многих из них погубила гордость.
Конечно, он не собирается умирать. Даже в этом теле ему едва ли грозит голодная смерть. Но всё же…
— Пожалуй, когда я снова примусь за поиски работы, то постараюсь освоить её, а не увольняться сразу же из-за снисходительного обращения.
— Да, кстати… — Мадам Пин улыбается. — Ху Тао вчера приходила ко мне на чай. Она хочет предложить тебе постоянную работу — чтобы ты преподавал другим её сотрудникам. Тогда даже те клиенты, которые не могут оплатить твои консультации, погреются в лучах твоей славы. Кажется, она думает, что ты — богатый наследник, у которого наконец кончились деньги. Её проделки скрывают доброе сердце.
— Я знаю, — неохотно соглашается Чжунли. Регулярные уроки означают регулярный доход, который покроет его нужды. А клиентам, стеснённым в средствах, будет приятно знать, что сотрудников похоронного бюро наставляет знаменитый консультант.
Комок у него в груди ещё немного ослабевает. Он знал Ху Тао с самого детства, в отличие от Ганьюй, которую он встретил во взрослом возрасте. Кроме того, они знакомы лично, в то время как за Нингуан и Кэцин он лишь наблюдал издалека. Принимать помощь от неё кажется менее зазорным. Возможно, метафора мадам Пин была точнее, чем он подумал изначально.
— Её манеры порой раздражают, а уж если мы будем видеться каждый день… Но она серьёзно относится к своим обязанностям. Я работал с куда более несносными коллегами.
— Верно, — соглашается мадам Пин; в её глазах мерцают воспоминания. — Но мы пережили все эти досадные неприятности. И теперь у нас есть возможность насладиться уходом на покой.
— Ты права, — говорит Чжунли. Комок наконец рассасывается, и напряжение улетучивается.
Мадам Пин с одобрительной улыбкой наливает им ещё чаю. Чжунли делает большой глоток, смакуя необычный вкус и ощущая, как тепло распространяется по телу. Чай и разговор — ещё один доброжелательный жест, и никому не станет хуже, если он его примет. Даже ему самому. К тому же мадам Пин права. Он взрастил достойный народ, и это хорошо, что они готовы помогать тем, кто старше них.
Это его страна и его народ. Гордиться следует ими, а не собственной самодостаточностью. Ощущая на языке вкус дыма и золота, Чжунли смотрит на город, раскинувшийся под террасой. Вдалеке мелькает голубое с красным — рогатая фигура перепрыгивает с крыши на крышу; а за ней Чжунли видит знамя похоронной процессии, мрачно и торжественно шествующей по улицам. Всё верно; нет ничего стыдного в том, чтобы принять помощь от его народа, который перерос его и расцвёл с таким благородством.