Work Text:
— Ты не понимаешь, Джунни, он – Глас Божий на земле. Он – само Его воплощение.
Эти слова Хонджун слышит уже не день, не два и даже не неделю или месяц. Гребанные полгода ему капают на мозги рассказами об этом псевдо-идоле, назвавшим себя приемником Бога и волей его. Хонджун, который и так само существование этого самого «Бога» не то, чтобы признает и относится весьма скептически, в это вообще не верит. Если кто-то может отражать голос «существа», что создало мир, почему тогда не тот, кто владеет властью, чтобы что-то изменить? Почему не те, кто правда может что-то сделать, а какой-то парень, которому, если верить описанию матери, едва двадцать три исполнилось? Что может сделать такой человек? И почему он? Он ни мудр, ни величественен, ни имеет никакой силы. Да, конечно, ему и самому хотелось посмотреть на него, особенно после всех красивых слов, которыми его описывает мать. Но он не знает, что больше – боится он, что его принципы и убеждения дадут трещину, или не хочет разочаровываться в том образе, которые так ярко вырисовывается в его голове, такой красочный и такой притягательно пугающий.
Его мать, всегда верующая и преданная христианка, неожиданно отказалась от того, чтобы. . . что? Хонджун ненавидел эти воскресные службы, на которых он исправно должен был сидеть по три часа каждую неделю, сжимая потрепанный томик Библии в руках, пел эти идиотские песни, сути которых не понимал и не мог познать. Он мог делать вид, что ему безумно увлекательно сидеть в этом зале, но на самом деле ему хотелось оказаться дома, погрузиться в книги и никогда более из них не выплывать, давая себе утонуть в знаниях, сокровенных и прекрасных, столь отрицающих Бога и всю веру, которую ему вбивали в голову.
Но сейчас его любопытство, кажется, превышает его здравый смысл. Его страсть до желания докопаться до истины и вывести этого юношу на чистую воду, кажется, настолько засела в его голове за эти шесть месяцев, что, кажется, это можно сравнить с настоящей одержимостью, разве что его демон вовсе не чудовище. Его демон – во славу знаний, во имя нового света, что служит лучом для светлых умов этого века. Потому и порой все же поглядывает, когда мать по вечерам покидает дом, оставляя его в одиночестве, уходя на вечернюю службу. Все еще не понимает, какая вообще церковь проводит свои службы под покровом восходящей луны, прячущейся под темнеющим небом? И кто согласится тратить это время на то, что выслушать какого-то глупца, возомнившего себя Богом?
Потому и аккуратно подсаживается к матери, промывая кашлем горло, думая, как начать разговор так, чтобы не вызвать ее фанатического припадка. Касается ее руки, подаваясь чуть ближе и заглядывая в чужие записи – кривые и едва понятные – его мать только учится читать и писать, потому и пока чужой почерк едва ли понятен. Но она делает успехи, и Хонджун чувствует себя хорошим учителем, даже очень.
— Мам. . . — она его явно не слышит, полностью погруженная в свои мысли, из-за чего Хонджун вздыхает и пробует еще раз, но громче, пусть ему и отчасти стыдно, что он ее прерывает от занятия, которым она так увлечена. — Матушка, можно тебя потревожить?
Та наконец поднимает голову и улыбается ему, кивая, откладывая все в сторону и переводя все свое внимание на сына, мягко гладя того по щеке. В ответ Хонджун может только хихикнуть и податься ближе к ласке, чувствуя, как она убирает назад уже отчасти даже некрасиво отросшие темные волнистые пряди.
— Что такое, мой милый мальчик?
— Покажешь свою, ну. . . Куда ты ходишь, в общем, — бормочет, пожимая плечами и отчасти уже даже сомневается в правильности своей просьбы. Да и вообще ругается за то, что не смог унять собственного интереса. Но старается заглушить себя же, видя, как радуется его мама, только заслышав о том, что Хонджун сказал хоть слово об этом идоле, об этом парне, который смог очаровать так много людей.
Она не ждет даже минувшей на небе Луны, что сменяется Солнцем, она просит его собраться в тот же вечер, говорит, что с собой ничего не нужно, только собственная вера и, возможно, пара медяков, но это так, только по желанию, если хочется как-то помочь церкви. Хотя, если честно, он уже сомневается, судя по ее описаниям, что это вообще Божий Глас, а вовсе не Демоническое шептание. Особенно, когда они выходят из дома, стоит тьме опуститься на их деревушку, где каждый дом точно клубок змей – в них роются слухи, они рождаются, становятся больше. И потому от чужих глаз надо прятаться, надо прятать свою веру и свои убеждения, свою отрицание Бога и всю преданность науке.
Меньше всего Хонджун ожидает, что его поведут в лес, и меньше всего он ожидает в этом самом лесу увидеть церковь, потрепанную и обветшалую, прямо как тот томик, который он сжимал на службах по воскресеньям. Сквозь камни проросли корни деревьев и трава, каменная крыша вся в дырах, пусть ее и пытаются залатать явно. У церкви уже собрались люди, куда больше, чем Хонджун ожидал, но гораздо меньше, чем он видел на службах ранее. И все стоят у главных дверей, словно ожидают чего-то. Что не им позволят войти? Двери церкви должны быть всегда открыты для желающих найти в ней убежище или хотя бы ночлег. Они топчутся в ожидании, страхе, надеждах, если Хонджун умеет читать эмоции на лицах людей. Неужели они все так трепещут перед встречей с этим парнем, настолько полны к нему восхищения, что не могут даже войти? Как ему кажется, это обычный лжец, сумевший найти больное место и изощренно давить на него, убеждая, что он – новый Мессия и что он сможет помочь, что он – их дорога в Рай, даже если они идти в него будут по дороги из крови, голов и грехов своих.
— А когда мы сможем попасть внутрь? — нетерпеливый до ответов, Хонджун обращается к матери, которая с воодушевленной улыбкой прижимает к себе Библию, так глубоко дыша, что Хонджун отчасти даже переживает. Но когда он пытается спросить, что же ее так и радует, двери открываются. Они что, пришли как раз к моменту, когда всех пускают? Странно даже. Это же сколько раз его мать уходила, что настолько хорошо знает расписание этой. . . черт, да у Хонджуна даже язык не поворачивается называть это церковью. Если и церковь, то скорее та, где поклоняются и проповедуют демонические учения.
— Пойдем, милый. Сейчас ты узришь Господа среди смертных, — шепчет, легко сжимая его руку и ведя все ближе и ближе ко входу, довольно чмокая сына в щеку и поглаживая по запястью.
Кажется, теперь он начинает бояться. Хонджун так долго думал о том, как это будет, но никогда не думал, что оно правда случится. Что это правда произойдет, что они с ним увидятся лицом к лицу. И потому, переступая порог церкви, он только и может, что сглотнуть рвано, надеясь, что он готов увидеть то, что сейчас перед ним предстанет, будет оно чудовищно ужасным или чудовищно прекрасным.
Сквозь толпу людей, высоких и низких, толстых и худых, он не может даже разглядеть того, к кому тянется очередь. Единственное, что угадывается наверняка – он видит платиновые волосы, пушистые и явно находящиеся в хаосе, если судить по тому, что он даже отсюда может их заметить. Это, почему-то, немного расслабляет, словно он и вправду в глубине души надеялся на Господа Бога во всем его великолепии. Но, видимо, ненадолго, судя по тому, как все тяжелее и тяжелее идти вперед, как сложно становится дышать, словно что-то давит на грудь. Ощущается так, словно мать уже чуть ли не тащить его начинает, потому что он, кажется, даже пошевелиться не в силах.
Пусть он и готовил себя к худшему, к тому, что Хонджун видит, он оказывается совершенно не готов. Он и представить не мог, что люди бывают столь. . . красивыми? Пожалуй, он бы и впрямь сказал, что юноша перед ним не от мира сего. Мягкие, но вместе с этим четкие черты лица, темные глаза, смотрящие, кажется, в самую душу, так ярко виднеющиеся на его бледной коже. И темные круги под глазами не делают его уродливее, напротив, это придает ему выразительности. Словно он ужасно устал, словно ему хочется приютиться на чьих-то коленях, скрывшись от мирского. Он не разодет в эти пафосные бархатные тяжелые одеяния, на нем нет ничего, кроме креста, оттягивающего шею и лоскутов, из которых сшита его одежда, оголяющая руки, плечи и грудь. Такого церковь не позволяет точно. Как и непокрытой головы с взъерошенными платиновыми волосами, обрамляющими лицо, на котором проступают неожиданно острые скулы.
Весь его образ – образ не священника в дорогих закрытых одеждах, что читает Псалмы, надменно бросающего на Хонджуна взгляд, словно читая по лицу, что он не хочет тут быть, а великомученика, отдавшего жизнь свою Господу и оставившего все греховное и материальное. Он вовсе не стоит за алтарем, находясь выше других, словно лишний раз подчеркивая свою связь с Богом. Нет, он сидит на столе, поджав ноги и улыбаясь каждому, кто подходит к нему, беря за руку и выслушивая то, что люди хотят, чтобы он услышал, дал совет или наставление, наставил их на путь истинный. Юноша перед ним смотрит в их глаза с мягкой улыбкой, изгибающей мягкие пухлые губы.
— Ох, чер-
— Хонджун! Мы же в церкви, побойся Бога.
Просто он не знает, как выразить иначе те чувства, которые сейчас клубятся в нем, точно змеи, обвиваясь вокруг шеи и шепча на ухо, что это неправильно, но и прекрасно одновременно. Он не может восхищаться мужчинами, особенно их красотой, он не может видеть в них что-то, отчего сердце предательски гоняет кровь быстрее, но этот. . . Глас Божий, черт возьми, заставляет его испытывать что-то пугающее и новое, но определенно безумно теплое и приятное. Поэтому, когда они подходят, он еле может дышать, особенно, стоит юноше протянуть ему руки, чтобы сплести их пальцы. Честно, Хонджуну удается сделать то, что нужно, только когда его толкает в плечо мать, возвращая из своих мыслей и все-таки напоминая ему, что нужно проявить знак уважения. Поэтому вкладывает свои руки в чужие, сглатывая и легко отодвигаясь, когда юноша напротив подается к нему ближе.
— Мы раньше с Вами не встречались. Позвольте представиться, раз вы здесь впервые, — он улыбается чуть шире, он легко прищуривается, из-за чего взгляд словно проникает в самую душу, изучая и медленно прощупывая его сердце, думая, как бы подобраться и подружиться со змеями внутри Хонджуна. — Мое имя Сонхва, я здесь только для того, чтобы говорить волю Господа, которую он мне вещает, и ничего более. А Вы?
— Хонджун, — бормочет, выдыхая и чувствуя легкую дрожь, которая пробегает из-за тихого смеха, что вырывается из чужого горла, кажется, слегка надменный и даже пугающий.
— Хонджун. . . Приятно познакомится, Хонджун, и добро пожаловать к нам. Ох, миссис Ким–
И дальше для Ходжуна дальше ничего не существует. Ни мира, ни матери, ни церкви, которые сейчас существуют вокруг него. Остается Сонхва, и только Сонхва.
Сонхва. . . Он пробует чужое имя на языке, почему-то отдающееся гарью и сладостью на языке, облизывая губы и сжимая пальцы на мамином томике Библии. Сонхва. Ладно. Теперь Хонджун правда заинтересован, наверное, даже слишком и не очень здорово. Но ему чересчур интересно, что скрывается за этими темными глазами и сладкими речами, которые он читает по ночам в старой заброшенной церкви, привлекая теперь и Хонджуна.
Он ходит к нему каждую ночь, забывая про учебу, книги и здравый смысл, оставив, кажется все что знал. Как он мог быть столь слеп до простых истин, которые вещает ему Сонхва? Как он мог ранее сомневаться в Боге, если все столь близко и очевидно? Как он мог даже допустить мысль, что Сонхва просто играет в этого самого Бога, обманывая людей, когда он – настоящее чудо на земле?
Единственное, что не покидало его мыслей с первого дня – откуда на языке появился этот привкус гари, это странное противное ощущение, словно ребенок играет с огнем, рискуя в любой момент опрокинуть свечу и поджечь весь дом, залезть в камин и сгореть заживо? Почему же Сонхва вызывает у него такие чувства, когда он хороший и такой милый, когда с ним так спокойно и уютно? А более того, почему оно никак не проходит?
Сегодня он не находит Сонхва в церкви, почему-то толпа не стоит у дверей, и Хонджун невольно думает, не напутал ли он дни, хотя как он мог, когда последние три недели он только и делал, что проводил здесь все ночи? Оглядывается, даже за дверь аккуратно заглядывает, чтобы убедиться, что ему это не снится и церковь и впрямь пуста.
Когда там никого нет, можно увидеть все трещины на полу и стенах, которые расчерчивают церковь изнутри, сломанный и перевернутый алтарь, валяющиеся за старыми столами, и разбитые витражи, которые раньше радовали глаз, наверное, в этой маленькой церквушке. Хонджун, честно, даже не помнит, чтобы когда-то хоть кто-то упоминал о ней. Помнит только слухи, будто бы в лесу живет ведьма, которая убивает людей ради развлечения, выкачивая из них всю энергию и все, что они могут ей добровольно предложить.
Хмурится, мотая головой и думая, к чему он вообще это вспомнил в такой момент? Фыркает, отдаляясь от двери и вновь бегая взглядом по лесной опушке, пока не замечает, как на деревьях играют тени, рисуя человеческие силуэты. Костер?
Он медленно подходит, боясь слишком сильного жара, но выдыхает, замечая знакомые платиновые волосы, что то и дело мелькают меж фигур знакомых и незнакомых Хонджуну лиц, не пускающих его ближе. Сонхва словно дирижер среди этой безумной пляски разводит руками, прикрыв глаза и закинув голову к небу, шепча себе под нос. Это действо и пугает, и завораживает одновременно. Настолько, что он пошевелиться просто не в силах. Просто стоит, пытаясь напомнить себе, что ему все еще нужно дышать, чтобы не потерять сознание из-за кислородного голодания. Но пока получается только опереться о дерево, делая вдох через раз, чувствуя, как легкие наполняются запахом гари от кострища.
Сонхва словно управляет всем, больше похожим на ритуал, чем на молитву, особенно, когда он с довольной улыбкой складывает руки в молитвенном жесте, вознося их к лицу, к самым губам, а костер за ним только сильнее разгорается. Воздуха в легких становится ощутимо меньше, когда Хонджун ловит чужой взгляд на себе, такой сосредоточенный, точно змеиный. Он чувствует, как что-то давит на горло, мешая дышать, на челюсть, не давая отвести глаз. Хонджун смиряется со своей участью в тот момент, когда делает шаг вперед. И еще, и еще два. А после и вовсе как зачарованный идет к самому костру, стоит Сонхва протянуть ему руку и одними губами прошептать «ко мне». И все. Он готов сделать для него все, независимо от того, о чем его попросят.
Тот сплетает их пальцы, пропуская свои меж чужих, притягивая Хонджуна ближе и проводя мягко по щеке, усмехаясь, замечая, как там, на глубине хонджуновских глаз, среди страха и влюбленности, змеи стягиваются в плотный клубок вокруг его сердца, вьются, готовясь впиться клыками и разорвать в клочья.
— Ох, милый Хонджун, зачем же ты пришел сюда, скажи на милость?
— Просить о благословении, как и всегда, — выдыхает прямо в чужие губы, стоит Сонхва склониться над ним, приподнимая подбородок пальцами и скользя глазами по лицу, очерчивая каждую черту, из-за чего Хонджун даже невольно смущается.
— Ну что за глупышка? Благословляют только боги. Но. . . Я могу подарить тебе нечто большее.
В глазах Сонхва неведомый ему огонь, обжигающий и манящий, пугающей своей мощью. Он уже не уверен, что перед ним человек или посланник Бога. На чужих губах усмешка, холодная и не обещающая ничего хорошего, но, наверное, уже все равно. Да и поздно думать, когда за спиной Сонхва разгорается костер, поднимаясь к небу и стреляя углями, выжигая траву. Если преданность стоит его души и жизни, он готов принять эту цену. Лишь бы быть ближе. Лишь бы узнать, какова чужая сила, чужая запретная любовь на вкус.
— Кто ты? Бог?
— Я разве говорил хоть раз нечто похожее? Это они захотели видеть меня своим идолом, так смысл упираться? Если они называют меня Богом, значит, это то, кто я есть, — усмехается, пожимая плечами и сжимая пальцы Хонджуна в своих. — Мой милый Хонджун, какова же твоя душа на вкус, расскажешь?
Чужой змеиный прищур обещает быть последним и самым прекрасным, что Хонджун запомнит в своей жизни, стоя в опасной близи с обжигающим пламенем.
— Я готов отдать Вам всего себя.
— Прекрасно.
И толкает Хонджуна в грудь, прямо в костер, медленно облизывая губы, так и застывая с рукой в воздухе, с удовольствием подставляясь под лижущее его кожу пламя, слушая чужие вздохи и вскрики восхищения, что он настоящий Бог – даже огонь ему нестрашен. Но там, среди костра, Хонджун не кричит, пусть и явно хочется, когда зажимает рот, не отводя глаз от Сонхва.
Бог еще никогда не был так демонически страшен. Дьявол еще никогда не был так божественно прекрасен.