Work Text:
I.
Был некогда в Багряных Землях город Агирнэ, богатый и счастливый, туда отправился Рамиро Алва через несколько недель после разрыва с Габиэллой фок Вирхайм-ур-Вестерн. Многим была закрыта дорога туда, но в жилах Алвы текла морисская кровь, и благосклонны были к нему и море, и ветер, и паруса, под которыми он шел туда долгих пять дней и пять ночей. Мягко и ясно шептал ему ветер:
Иди же туда, где на солнце златится песок,
где птичек коричных звенит молодой голосок.
Едва ступив на чужую землю, Рамиро познал её сухую и жестокую прелесть. Солнце — сильнейшее и безжалостнейшее — жгло её струящийся песок, простирающийся вдаль и вглубь. Только сами мориски знали пути, ведущие чрез пустыни, и Рамиро прибился к одному из караванов, идущему на юг. Шли они медленно, верблюдиц навьючив, и самум быстро заметал их следы. Кругом не было ничего кроме саксаула и каких-то странных, похожих на голые черепа камней, виднеющихся то здесь, то там посреди безбрежного песчаного моря. Во мгле ночной они засыпали под куполом шатров; а едва начинал брезжить свет, стегали они верблюдов и дальше шли, пока не достигли наконец щедрого и счастливого Агирнэ.
Город-оазис, он был среди бесконечных песков, словно луг преизобильный, но не для скота, а для множества людей, что как бы паслись на его тучных пажитях. Жажду свою утоляя, пили они прямо из источников его, и вода их была для них свежа и сладка, будто изысканный шербет. Веселился и танцевал Агирнэ. И спросил Рамиро у одного из носильщиков на базаре:
Я здесь чужой и о вашей жизни не знаю,
Позволь мне о ней тебя расспросить сполна.
Отчего Агирнэ так радостен ликом и светел,
доблестный воин из боя вернулся с победою ратной?
И ответил ему носильщик:
Не знаешь доблести нашей, но в себе кровь нашу
несёшь ты. Пусть напоит тебя красавица молодая —
ты родич нам. Вижу я, что одет ты как шады,
славный воин, приехавший в Агирнэ издалека.
Радуется Агирнэ, ликует, как длинношеяя страусица,
озабоченная птенцами. Радуйся же за нас.
Нет счастья большего для мориска, чем главу сложить
на поле бранном, врага своего, как верблюжонка, заколов.
Выбрали сегодня нар-шада мы среди шадов,
остальных шадов сгубил он: таков закон наш,
Ведь коли есть нар-шад, не будет среди нас шадов!
Завтра племя чужое закалывать мы пойдем.
И был Агирнэ таков: сладкий, как пахлава, и горький, словно вьюнок-колоквинт. Казалось ему счастьем то, что для Золотых Земель было тяжёлым горем. Но не смутило это Рамиро, поскольку сам он был доблестен и не боялся сражений, хотя и приехал в Агирнэ за миром. Рамиро нашел его, когда глядел, как мориски в вечер тот жгли травы, Астрапово имя твердя. И струился запах приятный, когда жрец взмахивал рукой своей, будто в рукавах его были запрятаны цветы. Звёзды молодые смотрели пристально на луну, а потом скрылись за тучами — то здесь, то там в небе мелькал огонёк. Хлынул дождь, землю сечь начал словно бичом — духота прошла. Капельки стекали по лицу Рамиро, смывая грязь и пыль. Рамиро понял, что это было принятием.
II.
Несколько дней Рамиро уж пробыл среди морисков. И вот стоял он, облокотившись о плетёную корзину, на базаре, и вдруг остановилась перед ним девушка, закутанная в изар. Она остановилась и подняла перед ним покрывало своё, и взглянула на него сапфировыми глазами. Потом повернулась она к носильщику и сказала:
Корзину бери свою в руки,
за мною следом иди не спеша.
Тогда забрал Рамиро из рук носильщика корзину и пошёл вслед за девушкой; так прекрасна была она, что слова его передать не могли. Стан её был подобен ивовому стволу, зубы белы, как камешки алебастра; пахло от неё ромашками и анемонами дивными, а волосы струились, словно шёлк. Остановилась она у лавки фруктовщика и купила у него кэналлийский гранат, лимон, марикьярских апельсинов и яблок, а ещё жасмин и шиповник. Положила она всё это Рамиро в корзину не глядя.
Неси не спеша, надо мне угощений купить
для нар-шада. Возвратится он скоро с победой.
Так говорила она, пока шла к следующей лавке. Мясника она попросила отрезать десять ритлей мяса, и он отдал их ей, завернув в лист банана. Положила она их в корзину и снова стала приговаривать о победе нар-шада, а Рамиро молчал, слушая звонкий голосок её. Пройдя по базару, пошла дева к дому шадов, а Рамиро — за ней. Но не пустили его в дом шадов, сказав ему, что чужой он. И тогда ответил Рамиро:
Не чужой я вам, но кровью связан я с вами,
не узнаёте меня, но знали отца моего,
и деда знали, и прадеда. Звать меня Рамиро,
Алвой звать. Плыл сюда пять ночей и пять дней.
За миром плыл и от законов, противных духу,
бежал я к вам. Ветры восточные мне шептали:
«Иди же туда, где на солнце златится песок,
где птичек коричных звенит молодой голосок».
И приняла шади Рамиро в дом. Узнал он, что девушка та с базара была служанкой шади, а вечером видел танец её. Она танцевала, покрывшись, и любовью к ней взор Рамиро пылал. Звенели на пальцах её сагаты, а жесты её изящны были и изысканны. Отзвучали лишь кануны и измары, как Рамиро попросил музыкантов продолжить играть, а сам встал и подошел к танцевавшей девице. И стал танцевать он с ней, а она открылась ему, и снова увидел Рамиро глаза её синие, и щёки румяные, и губы медовые. Когда закончили танец они, Рамиро сказал:
Когда вернется нар-шад, больше не быть ей
Служанкой. Станет она шади, верной мне!
Единственной женой моей будет, уедет
Со мной она. Иначе же опечалюсь я
Так, что друзья, увидев печаль мою, скажут:
«Будь стоек! От любви не сгори дотла!»
Но если неприятен ей нрав или лик мой —
Пусть расплетёт ту ткань, что любовь эту сплела.
Покраснела служанка, а мудрая шади ответила Рамиро:
Страсти твоей противиться не станет она,
Но дар любви вашей — это нар-шада дар.
III.
Ни днём, ни ночью не мог сомкнуть глаз Рамиро, всё думал о незнакомке, которую встретил на базаре. Сочинял он газали и заджали, которые отправлял ей с посланником нар-шада. Но не отвечала девица ему, и в Рамиро спорили друг с другом печаль, стыд и гнев. Неужто строки его не смогли тронуть её нежное сердце? Забыл он и про смерть несущие пески, и про травы душистые, и про источники глубокие, и про ловких газелей. Думал всё о ней одной, а порой подходил к шатру и смотрел, как выглядывала она. Думал Рамиро всё, что способна свести она с ума любого мужчину — взрослого да разумного, — и сама казалась взрослой, хотя годами была мала.
Спустя три солнца вернулся нар-шад с победой. И снова стал Агирнэ плясать, а Рамиро был мрачен, как небо перед грозой. Пришёл он в шатёр к нар-шаду на поклон и такие слова сказал:
Абдаллах могучий, сын Фасаллаха и Ширин,
шад среди шадов, чествую сегодня тебя.
Алва Рамиро, брат твой кровный, пришёл я
Из Земель Золотых. Чтобы, как предки мои,
Почтить тебя и напомнить о клятве родов.
Выиграл эту войну ты, шад среди шадов!
Теперь же приди на помощь мне, защити
брата. Сохрани клятву нашу, данную Астрапу.
Ответил нар-шад:
Брат мой по крови и шад среди шадов,
говори же, какое горе пало на земли ваши!
На ваше племя спустится день ужасный?
Мечи взметнулись, головы ваши срезая?
Сколько вождей, увенчанных короной,
что дрались, наших недругов защищая,
Коням ретивым под ноги мы бросали,
те били их, копыта свои вздымая!
И теперь пойдём за тобой, шад среди шадов,
в муку их беспощадно перетирая!
Но не воевать хотел Рамиро, другая печаль грызла сердце его:
Не война мечей, но война сердец идёт!
Терзает меня любовь, как орёл клюет!
Жертвой я пал пред рабыней, Абдаллах,
имени не знаю её, но помню взгляд.
Она из служанок твоих. Все как одна —
верблюдицы быстрые. А у этой глаза
Как сапфиры. Чистым взором своим,
ногой босой приворожила меня, колдунья!
Нахмурился и задумался нар-шад. Сидевшие на пиру молчали, ожидая слова его. Начал шептать он слова, да так, чтобы никто не слышал их. Но, будто ястребица чуткая, пришла на зов она и поклонилась Абдаллаху. И тогда сказал нар-шад:
Сам Астрап, услышав мои слова,
послал своей молнией ей записку.
Хочет он, чтобы были вы с нею вместе,
я, шад среди шадов, перечить ему не смею.
Выйдет она за тебя, покинет дом мой.
станет женою твоей, Рамиро.
Подошёл Рамиро к возлюбленной своей и дал ей руку, чтобы она поднялась. Кожа её была нежной и тёплой, как ветер южный. И позвал их Абдаллах сесть рядом, и днём тем же перед ликом Астрапа сердца их соединил.
IV.
Ночью остался Рамиро в доме нар-шада. И постелили служанки им ложе: на лучшие шелка Агирнэ нар-шад приказал положить брата своего и возлюбленную его. Привели девицу к Рамиро, украсив её серьгами и браслетами златыми, а волосы подвязали лентами шелковыми. Платье её узорчатое подвязано было иссиня-чёрной шалью, цвета глаз её, которые так полюбил Рамиро. Кожа чиста её была и светла, словно зеркало. Поклонилась она ему, как подобало жене, и поцеловала полы плаща его. Сказал ей Рамиро:
Много назмов моих получила ты,
синеокая лань, сердце моё растревожив.
Встала она тогда и ответила ему:
Строки ваши подобны были глотку воды
среди нещадных пустынь, злых, костяных.
Но ответом свои оскорбила бы я нар-шада,
который отец мне был, и защитник, и брат.
Рамиро кивнул, принимая её ответ.
Как имя твоё, как звать мне тебя, краса?
Стала родной мне. Жить на Златой Земле
ты будешь. И я нареку тебя именем той,
кого почитают там, подобно святой.
Октавией зваться будешь при всех,
мне же скажи, как звали тебя до сих.
Улыбнулась девица ему.
Нет больше имени у меня, кроме того, которое
дали вы мне, супруг мой и господин.
Для меня вы шад среди шадов, и звать
Октавией меня будет каждый мориск!
Подойдя к возлюбленной своей, Рамиро обнял её и поцеловал коротко в лоб.
Для меня ты шади среди шади! Любовь
раздели же со мной, облачившись в солнце.
Подхватив Октавию на руки, Рамиро положил её на ложе так, как кладут ребёнка. За ленты шёлковые потянул, расплетая волосы её. Прильнула она к нему, и Рамиро сквозь тонкие шелка оглаживать стал талию её тонкую да бедра округлые. Колотилось сердце его, словно волны прибоя морского, когда коснулись ладони его персей её круглых, когда длинные пальцы его стали сжимать с нежной жестокостью стоящие соски её. Припал он губами к ним, покусывал их и тут же боль нежными касаниями языка своего смягчал и снимал. Стонала во весь голос Октавия, мучась болью, смешанной со сладостью дивной. Рычал Рамиро, будто джинн, вырвавшийся из заточения.
А потом Октавия обнажилась, и Рамиро поднял ввысь её стройные сильные ноги, развёл их и припал губами к источнику сладостной и терпкой влаги, едва касаясь кромки его своим языком, стал Алва истязать свою рабыню самой мучительной пыткой, дразня её и муча. Он то языком взбегал вверх, туда, где будто виноградинка, краснела нежная горошина её, делая лишь одно лёгкое, едва заметное касание, то сбегал вниз к влажному колодцу, удостаивая и его почти неощутимым уколом кончика языка. Октавия кричала во весь голос и рвала своими острыми, как кинжалы, ногтями кожу и плоть своего возлюбленного палача. Зелёная атласная ткань их ложа вся была мокрая от их пота, соков Октавии и слюны Рамиро.
Вдоволь наигравшись с её сокровенным местом, обнажил Рамиро крайнюю плоть свою, привлек к себе деву и вонзил плоть в её кричащие и стонущие уста, так что задохнулась она уже не столько от страсти, сколько от предвкушения немедленной смерти, от того, что дышать ей было уже вовсе нечем. Рамиро дал ей перейти от обрыва похоти к провалу погибели, вытащил его из глотки её и снова ввёл, снова вытащил и снова ввёл, ласкал и убивал, убивал и ласкал. Наконец, вдоволь наигравшись с возлюбленной жертвой своей, Рамиро поставил её на четвереньки, чтобы не видеть искажённого мукой лица её, и без жалости вошёл в неё. Затряслась Октавия от невыносимой боли и гибельного упоения, а Рамиро, будто безумный всадник, скакал на резвой и скользкой своей кобылице, вонзая в неё своё оружие, пока не закричали оба и не сотряслись от сладостных мук в одно и то же мгновенье. Так овладел Рамиро Алва супругой своей Октавией, так овладела Октавия супругом своим Рамиро.
А поутру птичка там пела-разливалась,
Как будто она вино наперченное пила.