Work Text:
То, что испытывал Эрвин, сложно было описать словами. Интерес? Удивление? Восхищение? Жгучее постыдное желание? Жажда обладания? Возможно. Только самому себе Эрвин вряд ли бы в этом признался. Пока не произошло кое-что.
Стояла аномальная для августа жара. Казалось, даже стёкла в узких замковых окошках и те вот-вот расплавятся. Тренировки для рядовых и офицеров превращались в сущие муки. Приходилось изворачиваться и выбирать такое время, когда солнце уже не стремилось спалить людей заживо. Выходили не тренировки, а жалкие крохи с утра и несколько часов вечером. После провальной экспедиции Шадис посмурнел ещё пуще, Эрвин, Майк и Ханджи с другими капитанами практически не вылезали из командорского кабинета. Смит тихо закипал: какого дьявола они тратят драгоценное время, прикрываясь разработкой новой стратегии? Что, чёрт возьми, ещё Киту надо, чтобы Разведкорпус наконец перестал просиживать штаны в штабе? Хлопнув дверью и на ходу снимая форменную куртку, Эрвин в несколько размашистых шагов преодолел лестницу и вышел на улицу, прочь, скорее прочь от бумажной волокиты и пустых разговоров. Постройки штаба мягко утопали в расстилающихся летних сумерках, воздух остывал невыносимо медленно. Или Эрвин уже бредил, и от чересчур долгого бдения среди кислых морд во главе с Шадисом у него начались галлюцинации?
Он попытался сделать вдох полной грудью, но воздух был настолько густым, что в глотке засвербело. Подёргав ворот рубашки и расстегнув ещё пару пуговиц, Эрвин закатал рукава до локтей, больше всего желая сейчас содрать с себя одежду вместе с кожей. Она отвратительно липла к усталому телу, которое ломило от кабинетной работы, кожу стянуло противной тонкой плёнкой пота. Эрвин аж вздрогнул, прикрыв глаза и представляя, как смывает с себя дневную усталость, как мышцы из жестких пеньковых узлов превращаются в мягкое ничто под живительным гнётом воды… Под опущенными веками заалело, кончики пальцев кольнуло от предвкушения. Да, а почему, собственно, нет? Он давно уже вышел из возраста, чтоб получить нагоняй за неявку к отбою. И подавив ставшее слишком сильным желание стянуть рубашку прямо здесь, Эрвин быстро зашагал к самому дальнему лазу, который они с Майком негласно облюбовали ещё в бытность зелёными рядовыми. В неспешно густеющих сумерках ни единой живой душе не было дела до капитана Смита, который на ночь глядя решил слинять чёрт знает куда.
Дорогу к крошечному и плоскому, словно блюдце, озеру Эрвин знал как свои пять пальцев. Пробираясь давно знакомыми тропами и шумно дыша, то и дело отводя от лица ветки, чтобы те не хлестали по щекам и не норовили выткнуть глаза, он шёл заученным с юности путём — ноги сами вели к спасительной прохладе. На краткий миг Эрвин сошёл с тропки и вильнул в сторону, но сразу одёрнул себя — лесок стал гуще, кустарники злее, словно намекали, что ему тут не рады. Эрвин и сам быстро сообразил, что свернул не туда, и вскоре вышел-таки к озеру, нацепляв на брюки порядком репьёв и всё же получив по лбу особо нахальной веткой. Однако скоро выяснилось, что не один Эрвин Смит такой умный — озёрная гладь мерно колыхалась под чьими-то сильными гребками. Близ озера, на куцей полянке обнаружилась тёмно-гнедая лошадка, она задумчиво жевала вьющийся горошек, зарываясь крупной мордой в курчавую траву и прикрывая от удовольствия глаза. Поодаль белела стопка одежды, сложенная по-армейски строго. Эрвин огляделся — никого, только ленивый плеск озёрной воды да редкие зычные выклики какой-то ночной птицы нарушали зыбкую тишину. Ну не поворачивать же, в конце концов, обратно? Пальцы уже вытянули рубаху из штанов и теперь механически расправлялись с поясом брюк, Эрвин мысленно сказал себе спасибо, что додумался снять всю «сбрую» ещё в штабе, теперь возни было куда меньше. Раздевшись донага, он, не глядя, кинул вещи прямо на землю и словно заворожённый спустился к озеру. Смолисто-тёмная вода манила просто невыносимо.
Каждый шаг оседал в груди предвкушением, Эрвин и думать забыл, что он тут не один, погружаясь с головой. Обманчиво тёплая, прогретая летними лучами за день, озёрная влага обступала тело контрастной прохладой, окутывала жидким шёлком. Эрвин едва не застонал в голос от того, насколько ему стало хорошо. Подумать только, как мало человеку надо для счастья… Вынырнув на поверхность, он в десяток широких гребков пересёк озеро, к своему немалому удивлению, не повстречав своего неожиданного спутника по вечернему купанию. В воде Эрвин потерял счёт времени и не заметил, как темнота стала гуще, а в воздухе пахну́ло ночью. На мгновение ему показалось, что стоит задержаться здесь, в объятиях озёрной воды, чуть дольше, как нечто неизбежное поглотит его без остатка. Он прикрыл глаза и усмехнулся такой детской мысли. Вдруг за лодыжку что-то со всей силы дёрнуло, и Эрвину вовсе расхотелось смеяться. Он нелепо взмахнул руками и резко дёрнул пленённой ногой, но хватка стала лишь крепче. Попытка развернуться увенчалась новой ловушкой, и Эрвина крутануло так, что под веками вспыхнули искры, а все мышцы тотчас обратились камнем. Эрвин едва успел задержать дыхание, его уже тащила ко дну какая-то яростная сила. Какого?..
— …чёрта?
Эрвин не говорил, а выкашливал слова, глотку драло немилосердно. Он приходил в себя на берегу, на брошенных как попало вещах. Напротив него, стоя на коленях, устроился Леви — мокрый как бес болотный. Резкие штрихи угольной чёлки на бледном лбу, тяжёлый взгляд пасмурно-серых глаз, губы — тонкая нить, порезаться можно, на голой шее и плечах россыпями серебрились крупные капли воды. Глаза Эрвина жадно стремились охватить его облик целиком — запечатать, выжечь на сетчатке, да хоть бы и на сердце высечь. Губы Леви на миг изогнулись то ли в усмешке, то ли в обещании какой-то игры. Эрвин приоткрыл рот, всё ещё дыша рвано и хрипло, как пёс, который долго бежал по жаре, и слепо потянулся к нему рукой. Чем дьявол не шутит? Вдруг Эрвин уже утонул, и нет перед ним никакого Леви — только вязкая мгла, которая уже накинула свои чёрные липкие сети на его жизнь.
— Как тебя легко напугать, Эрвин Смит.
Голос Леви прозвучал так тихо, Эрвин качнул головой — не почудилось ли? Губы округлились мягко и как-то особенно ласково, в прищуренных глазах мелькнула незнакомая искра. Тёмная, жгучая. Руки Эрвина от самых кончиков пальцев прострелило дрожью, и он шумно выдохнул нагретый воздух. Леви встал на четвереньки и плавно скользнул к Смиту — теперь он почти сидел на нём, и Эрвина снова прошило мурашками. От Леви исходил жар, словно он не из прохладной воды вылез, а из горнила адского. Эрвину мучительно хотелось прикоснуться, но он боялся разрушить этот горячечный морок. Леви резко, как змея на охоте, рванул вперёд и замер на расстоянии вдоха от губ Эрвина. Серая сталь его глаз точно силой магнита тянулась к Смиту — Леви смотрел цепко, обжигая, ни на дюйм не отрывая взора от его растерянных глаз. Тело Эрвина замерло, бери и делай, что хочешь. А сам он хотел лишь одного. О чём и себе даже в четырёх стенах собственной спальни страшился признаться…
— Эй, Эрвин.
Голос ледяным кинжалом полоснул по замершему сердцу. Эрвин крупно вздрогнул и моргнул. Леви самыми кончиками пальцев очертил его лоб, тронул переносицу, стирая напряжённую складку, и обвёл приоткрытые губы. Что-то беззвучно прошептав, Леви улыбнулся так, что в груди всё сжалось — столько в этой улыбке было тёмных обещаний, какие Эрвину Смиту и не снились.
— Боишься меня?
Взгляд Эрвина метался с одного на другое: острая ключица, покатое плечо, беззащитный краешек уха, узкие губы и, наконец, глаза. Ведьмин прищур, хищный, жадный. Ответ мог быть лишь один, и Эрвин знал его ещё тогда:
— Нет.
Упало с его уст и разбилось коротко о сумеречную тишь, кануло в сочном от запаха трав и влаги воздухе. Голую кожу окатило жаром, и Эрвин выдохнул — обречённо, страстно, умоляюще.
Леви обрушился резко: ураганом смёл, захватил губы Эрвина, вторгся в его податливый рот. В мозгу у Эрвина набатом грохотала одна лишь мысль: «Бери!» Он тянулся к Леви, не дыша, утопая в его головокружительном поцелуе. Леви схватил Эрвина за волосы, оттянул голову, впиваясь пальцами во влажные отросшие пряди, его пылкий рот скользил теперь по челюсти, дыхание жалило, опаляло холодную кожу шеи. Леви издавал утробные звуки, совсем как кот, который дорвался до плошки сливок. Отлипнув от шеи, он широко облизал ключицы, щекоча ямку меж ними, и всем телом навалился на Смита; маленький и твёрдый, он в руках Эрвина ощущался до странного знакомо, как будто создан был для его объятий. Эрвина вело от напора Леви. Он и не заметил, что лежит на их небрежно расстеленных рубашках, а Леви льнёт к нему всем своим крепким и жилистым телом, словно задумал вплавиться в него, проникнуть в самую глубь и поселиться там навсегда. И Эрвин готов ему открыться — распахнуть себя от края до края, впустить, дать ему всё, что он потребует.
Вдохи и выдохи перемешались, и не понять, где чей — дыхание стало общим, как бремя и как цель. Как мечта, которая вдруг прыгнула прямо в руки, успей поймать, не упусти… Леви напирал, грубо сжимал тело Эрвина, не в силах насытиться, трогал его: оглаживал широкий разлёт плеч, губами обжигал грудь, языком чертил острые полосы по животу, отчего волоски щекотно поднимались, а Эрвин стонал сквозь зубы и откидывал голову, беззащитно выставляя белую шею. Казалось, тонкие и сильные пальцы Леви обвели каждый изгиб, каждый шрам, каждую линию и каждую вену на теле Эрвина. Леви словно составлял одному ему понятную карту: губы то порхали невесомо по вздрагивающим рёбрам, то яростно терзали твёрдые соски, ладони стискивали крутые бёдра, пальцы впивались до алых следов. И Эрвин следовал зову этих губ, верил лишь им, отдавал всё, что у него было, не прося ничего взамен. Он знал одно: чтобы приручить Леви, ему самому придётся подчиниться. И он был к этому готов. Без сожалений.
Леви тяжело дышал, иногда низко всхлипывая, и у Эрвина заходилось сердце от этих звуков. Хотелось сейчас же выпить их досуха, приникнув к его губам. Но эта игра шла по правилам Леви, а Эрвин правила уважал. Поэтому он лишь следовал за малейшим движением ненасытных губ и рук, которые, казалось, побывали буквально везде. Тёплое дыхание мягко коснулось члена, он уже тёк, а яйца поджались от напряжённого предвкушения. Бережный поцелуй тронул кончик головки, Леви, дразня, собрал губами солоноватую каплю смазки, и отстранился, дав Эрвину, наконец, на себя посмотреть. Он устроился верхом на сильных бёдрах Смита как в седле — так естественно и просто, будто ему там самое место. Он слегка покачивался, потираясь задницей о пах Эрвина, не принося облегчения, а лишь распаляя, подводя к краю. Эрвин хрипло выдохнул, когда Леви жёстко собрал в горсть его член — цепкая ладонь держала крепко, как привыкла держать клинок. Кожа оказалась сухой, иссечённой рёбрышками мозолей, которые лишь раззадоривали возбуждение. Леви дрочил не слишком быстро, но и не давал Эрвину совсем уж забыться — одна рука ласкала член, то и дело сжимая головку и обводя влажную щель, другая мяла мошонку. Вдруг пальцы Леви разжались, Эрвин невольно застонал и всем телом потянулся к нему за новой порцией ласки. Тот усмехнулся и покачал головой, хватая ладонь Смита и припадая к ней распахнутым ртом. Зрачки затопили всю радужку так, что глаза Эрвина вмиг почернели: он, не отводя взгляда, следил за тем, как шустрый язык Леви выписывает узоры на его раскрытой ладони.
Оторвавшись, Леви, ни капли не стесняясь, плюнул на свою ладонь и сцепил их с Эрвином руки, чтобы через мгновение обхватить ими оба члена. Влажные от слюны пальцы скользили по горячей коже, как волны — то сходясь, то расходясь. Чувствовать, как член Леви притирается к его собственному, для Эрвина было сродни сладкому безумию: шелковистая гладкость прижималась к его стволу, готовому взорваться от напряжения. Леви дышал шумно, толчками выпуская воздух сквозь плотно стиснутые зубы, Эрвин вторил ему — их дыхание сливалось воедино, тихим влажным всхлипам-вздохам Леви вторили низкие выдохи Эрвина. Плоть Леви скользила по ладони, нежная головка манила прикоснуться губами, обхватить и медленно, с оттягом, сосать, пропуская член всё глубже в горло. Но Эрвин чувствовал, что Леви не позволит: не так, не сейчас, не сегодня. Леви упёрся лбом в лоб Эрвина, словно пытаясь с каждым толчком бёдер и рывков ладоней дотянуться до его губ. Но ни один из них так и не сократил расстояния. Движения рук стали резче, вдохи укоротились, а воздух меж ними двумя так загустел, словно вот-вот заискрит. Леви крепко сжал левой рукой плечо Эрвина и кончил, отрывисто и тихо простонав. Эрвин зашипел, чувствуя, как пальцы Леви до боли впиваются в мышцы, а ногти и подавно отставляют полукружья следов. Он продолжал ласкать себя, терзая влажную от спермы и слюны кожу, из-под прикрытых век ловя на себе жадные взгляды Леви. Тот не сводил глаз с Эрвина, провожая тёмным взором каждое движение широкой ладони. Член Леви ещё не полностью опал и задевал пах Эрвина, мягко устроившись в выемке у основания бедра. Леви то и дело тёрся задницей, покачиваясь на бёдрах Смита, бессовестно отвлекая. Эрвин рыкнул отчаянно и положил тяжёлую пятерню на бедро Леви, пресекая его движения. Указательный палец Леви легонько проскользил по белёсым потёкам на животе Эрвина и невесомо скользнул к промежности, пробрался под тяжёлую от семени мошонку, и ласково обвёл сжатое отверстие.
Дыхание Эрвина сбилось с ритма, он принялся двигать рукой отрывисто, желая скорее кончить, а палец Леви вошёл на одну фалангу и мягко пощекотал изнутри. Леви, продолжая дразнить, придвинулся ближе и, хватая Эрвина за шею, нашёл его губы своими. Они пили тихие стоны друг друга, пока вокруг них расцветала летняя ночь. Воздух напитался жгучим дыханием двоих, шлепками кожи о кожу, едва слышным шёпотом и звуками поцелуев. По ладони Эрвина потекла горячая влага, он невольно сжался, и Леви вынул палец, не прекращая ласкать ртом дрожащие губы Смита. Под кожей разлилось жгучее блаженство, и казалось, что вокруг нет ничего, кроме них двоих. И плевать, что сейчас они, как два влюблённых сбежавших кретина, рискуют заморозить свои голые задницы на поляне у озера. И, кажется, здесь и сейчас Эрвин Смит узнал, что у него появилась самая настоящая ахиллесова пята. Леви молча улыбался и дышал ему в шею, снова навалившись всем весом, и Эрвин задержал дыхание, слушая, как в унисон стучат их сердца.