Chapter Text
Стратагема 4: В покое ожидать утомлённого врага
Используется в качестве вспомогательной стратагемы, как часть цепи уловок. Применение не ограничивается явным истощением сил объекта, так как оно также может заключаться в вовлечении объекта в невыгодную для него ситуацию или непривычную обстановку, рассеивании его внимания или деконцентрации сил, вынуждении ждать, затягивании принятия решений, проволочках в связи и т. п.
Верхние Небеса
...Как он здесь оказался? Где и в какой момент свернул не туда?
Все произошло слишком стремительно. Восемь сотен лет он шел по прямой — от трущоб столицы Сяньлэ до Верхних Небес, почти без ошибок, прекрасно осознавая, что путь к успеху держится на десяти тысячах белых костей. Но хватило лишь чужих слов, чтобы он потерял опору и начал падать, без контроля, без возможности ухватиться за что-то твердое и надежное. Или, может, чьих-то слов как раз и не хватило…
И потому он сейчас сидит на полу в темноте, чувствуя спиной холодную каменную стену. Между лопаток будто дует пронизывающий ветер не желающей отступать зимы, и как бы он ни вглядывался в темноту перед собой, не видно ни отблеска теплого солнца. А ведь когда-то он сам был как этот ветер — яростный, колючий, безжалостный, не терпящий своей слабости и смеющийся над чужой.
Так как же он оказался в такой ситуации?
На часть своих вопросов Му Цин знает ответы.
Он в темнице Небесных чертогов.
Его, могущественного бога, способного расколоть ударом ладони гору и разбить огромный колокол, доставили сюда духи войны Средних Небес, внезапно вмешавшиеся в погоню за демоницей Лань Чан и ее ублюдком. В пылу битвы он даже не сразу заметил их приближение, а когда заметил — звал поторопиться, вот дурак. Он был занят: дух нерожденного раздирал ему плечо — и было в этом что-то знакомое, но времени думать не было. Лань Чан истошно верещала, вцепившись когтями своих худых, похожих на птичьи лапы, рук в его волосы — сложно представить, как эта пародия на женщину могла когда-то привлечь хоть какого-то мужчину во всех трех мирах. Да как этим двоим вообще удалось сбежать?
Длинной саблей было не размахнуться. Это была картина настолько постыдная в своей комичности, совершенно не достойная горделивого Бога Войны, отвечающего за сторону света… ладно, за половину стороны света, но все же прекрасно понимают, чей дворец действительно эффективно работает над исполнением молитв верующих о защите и избавлении от нечисти, а кто лишь раз за разом оглашает Небеса площадной бранью, заваленный просьбами подарить сыновей…
При мысли о Фэн Сине Му Цин непроизвольно сухо усмехается, но этого недостаточно, чтобы по-настоящему отвлечь его. Он скрипит зубами и сжимает кулаки, он предпочел бы вымыть свои глаза с мылом, только бы перестать воображать случившееся сегодня каждый раз, когда смежает веки. С каждым разом он вспоминает все больше и больше постыдных деталей и не может перестать думать на них.
Одежда в беспорядке, растрепанные волосы, вздутые вены на руках. Визгливый издевательский смех духа нерожденного, указывающего всем на прореху в одеяниях на его плече. Почему-то это становится важно очень быстро и внезапно. Му Цин даже не сразу понимает, что все там увидели. И грубые, вульгарные ругательства срываются с его собственных губ, когда ему неожиданно скручивают руки и отбирают оружие те, кого он сперва принял за подмогу. Слова, которые, как он думал, навсегда остались в прошлом, похороненные вместе с воспоминаниями о запахах канав и нечистот, прачечных и красилен, среди которых он провел свое детство. Вот уж новость так новость на все Верхние и Средние Небеса! Кто знал, что изысканный и всегда сдержанный генерал Сюаньчжэнь может так выражаться?
Может. Если чувствует, что десятки рук вцепились в его руки и плечи, держат за ворот и не дают сдвинуться с места, как бы отчаянно он ни рвался и ни кричал от ярости. Может. Если от несправедливого обвинения его сердце стучится о клетку ребер, если он чувствует, что опять выбирать приходится между плохим и очень плохим.
Му Цину кажется, что с этими словами что-то не так. Кроме их совершенной неуместности и не соответствия его образу, разумеется. Но он никак не может ухватить эту цепочку мыслей и понять, что его насторожило. Сейчас он не может перестать думать о другом.
Дайте только узнать, из чьих Дворцов были эти небесные чиновники, посмевшие поднять на него руку. По чьему приказу? Му Цину кажется, что не из Дворца Наньяна и не из Дворца Мингуана. У психованного Циина подчиненных и вовсе нет… Из чьих же?
Кто с большей готовностью верит словам мелкого зловредного демона, а не ему? Кто угодно — холодно отвечает сам себе. Всегда так было. Кроме… нет, теперь Его Высочество тоже не поверит. Не после всего, что он сделал и не сделал. Его Высочество ненавидит его, в этом нет сомнений. Потому что будь Му Цин на его месте — он бы точно ненавидел.
Ведь оказывается, быть преданным теми, от кого ожидал помощи - это очень больно.
Кажется, он кого-то ударил. Кажется, он ударил много кого. Без сомнений, это тоже зачтется в список его грехов.
Му Цин снова чувствует жажду крови, он снова хочет выместить ее на ком-то, хотя бы кулаком о стену, разбить каменные плиты. Вместо этого он садится в позу для медитации и старается успокоиться, вернуться к основам. Нужно сдерживаться, голову терять нельзя. Даже сейчас он может прочесть этическую сутру “Дао дэ цзин” не сбившись, без единой ошибки… Но слова, которые всегда приводили его в равновесие, в этот раз плывут мимо, не касаясь ни разума, ни сердца. Му Цин начинает шептать их вслух, как раньше, в монастыре на горе Тайцан, но в этот раз его некому случайно услышать и вытянуть наверх. Он чувствует, что тонет в одиночестве.
В памяти серебристой бабочкой с острыми, как лезвия, крыльями возникает непрошеное воспоминание о том случае, когда они с Фэн Синем преследовали Его Высочество и Собирателя цветов под кровавым дождем после похищения, которое похищением вовсе не было. Проклятые демонические кости, брошенные его же собственной рукой, зашвырнули их в зыбучее болото с гигантскими крокодилами-оборотнями. Вся сеть духовного общения тогда дистанционно наблюдала за их схваткой с монстрами, отвлекая выкриками и ставками, сплевывая шкурки поджаренных в специях тыквенных семечек. Боги Войны Юго-запада и Юго-востока у всех на глазах выбрались из передряги, не запятнав свою честь, а лишь покрывшись липкой черной грязью с головы до ног. Они победили, и никто не задавал им вопросов после.
Но Му Цин не был бы собой, если бы не замечал деталей и не искал закономерностей. Если Фэн Синя забросило в женскую купальню, то его...
Если бы кто-то только узнал, что в этом жутком болоте Му Цин больше всего испугался не острых зубов, и отвращение у него вызвали не белесые вспухшие тела, покрытые редкой чешуей, как струпьями. Этих монстров он знает, как убить — хватит стремительного росчерка сабли. Проблема с другими чудовищами, теми, что древнее, и живут глубже. Это страх потери контроля и опоры под ногами в черной торфяной бездне, ужас бесконечного падения, парализующее, тошнотворное ощущение собственной беспомощности и неспособности что-то изменить, жгучий стыд от нужды в чьей-то помощи… Как кости проклятого Хуа Чэна могли об этом догадаться? Только тот, кто знал его раньше, тогда, давно, кто долго наблюдал за ним, мог заметить и захотеть сыграть такую шутку. Но это ведь невозможно?..
Об этом Му Цин тоже не может подумать как следует, потому что теперь в темноте камеры темницы Небесных чертогов его чудовища шевелятся снова, нашептывают свои ядовитые слова смутно знакомым молодым вкрадчивым голосом:
“Тебе остается только сидеть и ждать, что другие решат сделать с тобой… Потому что ты ниже других… потому что тебе никогда не достичь их уровня, как бы ты ни старался… Что бы ты ни делал — этого никогда не будет достаточно... тебя не достаточно… знай свое место... Никто никогда больше не поверит в тебя… Никто не придет на помощь... Никто никогда больше не назовет Цин-эром… И ты сам в этом виноват.”
Чей это голос? Его Высочество наследный принц, ты..?
Му Цин чувствует, что с этим голосом что-то не так, но не может отмахнуться от самих слов. Потому что там, где глубоко и темно, он знает, что это правда. В его доспехах из холодной ауры отчужденности, отточенного сарказма и смертоносного изящества, которые он носит больше 800 лет, всегда остается эта маленькая червоточинка. Это выматывает. Он будто каждый день шагает легкой и парящей поступью по неверному весеннему льду, и каждая маленькая трещинка под его ногами угрожает превратиться в черный провал. И никто не подаст руку вовремя, как не подал ее он сам. Это будет справедливо, говорит ему совесть.
Каждый получает то, что заслужил.
Он был искренен. Он действительно знал этих демонических мать и дитя — очень, очень давно, после своего возвращения на Нижние Небеса. Но то время он хотел бы забыть, запереть в тот же сундук, что и свое детство, и выбросить ключ в коварные черные воды, где тонут лодки. Поэтому ничего удивительного, что не смог вспомнить их сразу. Но он действительно не создавал того духа нерожденного, а пытался ему помочь. И вся благодарность, что досталась ему за добрые намерения — уродливый шрам на плече и беспочвенные обвинения. И кто после этого расскажет, какой смысл совершать бескорыстные дела, рисковать собой и чем-то жертвовать ради других? Какой смысл говорить правду? Это не окупается, никогда.
Му Цин медленно поднимает руку и касается саднящей скулы. В темноте камеры не видно, но он чувствует кровь на пальцах. Кулаки тоже разбиты, болят и плечи, и ребра. Это привычная боль, кто из Богов Войны не возвращался из патрулей в мире смертных с парой царапин? Несколько раз его раны даже были настолько серьезны, что он восстанавливался в своем дворце по несколько месяцев. Сегодняшнее — не более, чем повод для глухого раздражения.
Все эти ранения пройдут, как проходили и раньше, не оставив на его теле и следа, излеченные божественным сиянием. Му Цин не коллекционирует шрамы и не считает их украшением, любой изъян на чистой белой коже его раздражает. У него есть стандарты, он стремится к идеальности во всем, следит за своим образом во всех семи тысячах своих храмов и в умах всех последователей, как никто из небожителей. И только с этим полукруглым следом от укуса так ничего и не смог поделать, он навсегда остался символом его тайной ущербности, уродством, скрытым под длинным рукавом.
Сейчас другие ощущения перекрывают честную физическую боль с лихвой. Ноют напряженные плечи и шея, которые никак не удается расслабить, тревога вцепилась в них мертвой хваткой, как хищный зверь, что готов в любой момент вырвать череп вместе с позвоночником.
Му Цин складывает два пальца и поднимает их чуть выше… Но так и не касается виска, чтобы войти в сеть небесного общения. Даже если не учитывать ограничения, наложенные на его силы в темнице, он вдруг понимает, что ему совершенно не с кем будет связаться.
Он никогда не просил о помощи. Помощь унижает, как будто ему указывают, что он не может справиться сам. Но иногда… очень редко, он все-таки тоскует по кому-то. Кому-то, кто в него поверит. И самое главное — в кого поверит он.
Его дворец сейчас уже должен быть опечатан, в воротах протянута алая веревка божественного плетения и наложены мощные печати. Все его подчиненные сейчас уже должны быть задержаны в ожидании разбирательства так же, как и он сам. Да и толку от них…
Остальные же… Му Цин чувствует, как сердце сжимается, когда картины позорно упущенной Лань Чан и духа нерожденного сменяются новыми. Он снова ясно и будто со стороны видит себя в окружении стражи у подножья высокого места в главной зале дворца Шэньу. Его привели сразу после задержания, его кровь все еще горячо кипела после преследования сбежавших пленников, волосы все еще беспорядочными прядями падали на пылающее румянцем лицо. Он яростно выдернул руку со шрамом, который они считают доказательством, из хватки сопровождающего его духа войны…
Он говорил правду. Раз за разом, повышая голос, как будто это могло придать убедительности его словам.
Его взгляд скользил по лицам окружающих: Пэй Мин, Линвэнь, Фэн Синь… Он оглядывался по сторонам все быстрее, лица небесных чиновников плыли и сливались, на всех одно выражение — недоверие, разочарование, шок… Шепотки младших подчиненных за спинами начальства было не разобрать, но Му Цин же знает, о чем они могут говорить за его спиной:
“Вот оно что… Да, мы всегда знали, что с его вознесением что-то нечисто… Разве такой, как он, смог бы так быстро и самостоятельно… Ведь он был всего лишь слугой Его Высочества… Лжец… Никчемное создание…”
И смешки, как горсть мелких камешков.
Лицо Цзюнь У… выражение его лица Му Цин не смог прочитать, когда поднял на Владыку взгляд, полный отчаянной мольбы.
Верьте мне? Хотя бы кто-нибудь… Я же искренен.
И так он оказался в этой камере. Да, Му Цин знает, что это за место. Сколько раз за 800 лет он проходил по коридорам темницы Небесных чертогов, направляясь на допрос очередного демона, которого вскоре надлежало запереть под очередной горой — каблуки сапог высекают искры из каменного пола при каждом шаге, широкие черные рукава летят вслед, тонкие брови сурово сведены… Но он никогда не оказывался с другой стороны, в настолько невыгодной и непривычной обстановке.
И поэтому сейчас просыпаются его монстры. И чувство беспомощности, которое он думал, что оставил позади, вместе с канавами, прачечными и красильнями.
Но ведь он больше не нищий мальчишка из Тряпичных дворов? Он получил все, что хотел, что обещал себе. Он носит шелка, больше не ест черствые маньтоу и не склоняет голову. Он стал сильнее, он нашел, куда применить свои таланты, вознесся самостоятельно и стал богом. Он посвящал всего себя самосовершенствованию и оттачиванию боевых навыков. И думал, что поэтому никогда больше не будет чувствовать себя припертым к стене и не способным что-то изменить, ожидающим, что его судьбу решат другие. Видят Небеса, он трудился больше многих, почему же этого не достаточно?
Пусть он стал богом, поднялся так высоко, как только было возможно, хотя начинал ниже многих. Пусть никогда не верил в свой предел возможного и прошел более длинный путь, чем другие. Но какой в этом смысл, если все остальные вокруг такие боги?..
Как же он устал.