Work Text:
В Большом Зале на них, кажется, смотрят абсолютно все; так много людей, и на мгновение Гарри чувствует себя слишком открытой и уязвимой, но затем Виктор сжимает ее ладонь, и чувство отступает.
Ей-то отступать уже слишком поздно.
Чемпионы открывают бал; и никто не говорил, что два чемпиона не могут танцевать друг с другом.
Седрик и Чжоу смотрят на нее удивленно, а Флер — улыбается, но она-то давно знает — «не garçon, fille»*.
Почему-то эта улыбка придает толику уверенности, и Гарри расправляет плечи.
Слишком широкие для девушки плечи; и сама Гарри слишком высокая; но Виктор все равно выше и шире в плечах, и рядом с ним ее необычность (ненормальность) почти магическим образом скрадывается.
Они кружат в первом танце под незнакомую, но приятную мелодию; Виктор ведет, и он не слишком-то ловок, а Гарри по понятным причинам учили тоже вести; но пусть в какой-то момент они чуть не сбиваются с ритма, пусть пару раз наступают друг другу на ноги, в этот миг Гарри по-настоящему счастлива.
Впервые она может быть собой не украдкой, а перед всеми.
После — МакГоннагал наверняка снимет с нее баллы, и хорошо, если не назначит отработку; а Гарри, наверное, отговорится тем, что это всего лишь шутка. Она готова поспорить, что так думают почти все присутствующие — кроме тех, конечно, кто знает правду.
Гарри ловит улыбку Виктора — как всегда, немного неловкую, словно он нечасто улыбается, но все же преображающую его хмурое лицо, — и думает, что ей плевать, будь что будет.
А притворяться и врать она устала.
Среди танцующих Гарри выхватывает взглядом Рона и Гермиону — первый смотрит на нее в шоке, вторая же ободряюще улыбается и успевает показать большой палец. Гарри не сдерживает ответной улыбки.
Ей немного неловко — возможно, Рону стоило рассказать раньше, — но она почему-то не сомневается, что он поймет. Может, не сразу; но она постарается объяснить.
А пока Гарри крепче сжимает руку Виктора и позволяет музыке направлять их.
И думает, что то, что сейчас — настоящее волшебство.
***
Гарри помнит, как призналась Виктору — как неловко это было, как страшно и как тряслись у нее руки.
Ее широкие, мозолистые, совершенно не девичьи руки, как у Джинни или даже Гермионы.
Ей в то время даже в зеркало на себя было тошно смотреть. Она выросла за лето, детские черты погрубели, став откровенно мужскими, и в один момент она очень остро поняла — это не то, кем она хочет быть. И слишком много времени ушло на то, чтобы понять, кем же ей быть хочется.
Среди магов о таком не говорили, среди магглов — тоже. По крайней мере, в доме Дурслей; больше-то ни с кем из магглов Гарри не общалась. Пару раз дядя брезгливо отзывался о геях — и тетя тут же шикала на него: «а вдруг Дадличек услышит!».
Все это не помогало Гарри разобраться в себе — она только начала считать себя еще более ненормальной.
И, наверное, только благодаря безграничной поддержке Сириуса, с которым она в то лето постоянно переписывалась, ей удалось не сорваться.
Но она все равно не знала, что делать по возвращении в Хогвартс. Рассказать всем — да даже только друзьям — казалось чем-то диким, страшным; почему-то Гарри казалось, что ее просто не примут. В конце концов, даже Сириус неловко говорил, что вообще-то такое — практически не встречается, не одобряется; у него, Сириуса, просто была подружка из магглов, очень давно, с такой же проблемой, вот он и относится к этому нормально; да и это же Гарри, в самом деле, он любит крестницу любой, какая разница.
Поэтому возвращение в магический мир было для нее не таким радостным, как во все предыдущие годы.
Еще больше усложняли все постепенно зарождающиеся чувства к болгарскому ловцу.
Вообще-то Гарри никогда не засматривалась на парней; на девушек, впрочем, тоже. Она не знала, как ухаживать или пригласить на свидание — черт, да последнее казалось вовсе каким-то неуместным. Отчасти из-за того, что все до сих пор считали ее парнем, сблизиться с Крамом оказалось проще, чем она ожидала.
Поттер — победитель Волдеморта, Крам — один из самых известных в мире игроков в квиддич; слава тяготила их обоих, у них нашлись общие интересы, а еще с Виктором было просто комфортно молчать. Он был не очень-то разговорчив, возможно, еще и потому, что плохо знал английский; но сильных проблем в общении у них не возникало.
Тогда она подсела к Виктору в библиотеке; Гермиона была занята чем-то своим, Рон все еще злился на нее из-за Турнира, а одиночество сводило с ума. Последние дни Гарри чувствовала себя еще более отчужденной, чем обычно; насмешливые и неприязненные взгляды было так легко интерпретировать иначе.
Не будь Турнира, они могли бы смотреть на нее так по другой причине.
Крам недоуменно взглянул на нее, но сдвинул свои книги чуть в сторону, освобождая место.
— Фанаты достали, — полушутливо пояснила Гарри, хотя прозвучало, должно быть, не очень-то весело. — Тебе знакомо, наверное?
Недоумение в его глазах сменилось пониманием.
— Да. Ты ведь «Мальчик, который выжил», — с сильным акцентом произнес Виктор.
— Нет, девочка, — буркнула Гарри — и только потом осознала, что сказала.
Виктор только приподнял брови в удивлении, но кивнул. Может, списал все на проблемы перевода; или уже тогда догадывался?
Остаток того дня они провели, лишь изредка обмениваясь короткими репликами; Гарри немного расспрашивала о профессиональном квиддиче, Виктор отвечал ей — с акцентом и порой путая порядок слов, и почему-то это не раздражало, а казалось даже забавным.
О Турнире они не говорили.
Их странное приятельство постепенно переросло в дружбу, и из дружбы — во что-то более близкое. Но даже так их отношения не заходили дальше нарочито случайных прикосновений и взглядов; Гарри всякий раз останавливал страх.
Что, если Виктор не поймет — не примет? Если ему нравятся настоящие девушки, а не недоразумение-Гарри? Или же он вовсе предпочитает парней, и все время считал Гарри им; в конце концов, ее оговорку в тот раз он мог принять за глупую шутку.
Гарри срывается, когда Виктор приглашает ее на Святочный Бал.
— Не могу, — говорит она. — Мне жаль, но нет.
— Почему? — и в его глазах такое искреннее непонимание.
— Ты сам не видишь? — не выдерживает Гарри. — Да посмотри на меня, я же..!
Она осекается, не в силах сказать это. Как вообще о таком сказать?
— Ты очен красива, — слегка неуверенно говорит Виктор, касаясь ее плеча; его прикосновение словно обжигает.
Он не понимает, о чем говорит.
— Я даже не девушка, — шепчет Гарри, опуская голову; горло словно сжимает тисками. — Я просто какой-то ненормальный урод.
Слова тети срываются с языка так легко; она и не подозревает, наверное, насколько была права насчет Гарри все это время. Магия — ха; неправильность Гарри скрывалась куда глубже.
Она ждет, что Виктор уйдет.
Может, сначала скажет, как в ней разочарован, как она предала его доверие или что-то в этом роде.
Но он не уходит, и не говорит ничего, только сжимает ее плечо крепче.
В напряженном молчании проходит, по ощущениям, целая вечность; Гарри не позволяет себе надеяться и не решается поднять глаза.
— Я знал, — неожиданно произносит Виктор. — Так бывает. Человек… не се чувства правилно… в том тело, где родился. Много люди относятся плохо к тому. А за мен… важно, что ты есть ты.
Он дотрагивается до лица Гарри, заставляя ее все-таки поднять голову; он смотрит на нее серьезно и нежно.
Она понимает, что плачет, только когда Виктор осторожно целует ее, и на губах остается соленый привкус.
— Ты пойдешь с мен на бал? — отстраняясь, спрашивает он снова.
Гарри смотрит на него, широко распахнув глаза; и, все еще не в силах произнести ни слова, кивает.
***
После третьего танца они единогласно решают, что пора сделать перерыв; и как можно более незаметно выскальзывают из зала.
Несмотря на все, Гарри пока не готова отвечать на вопросы друзей; если Рона, может, еще сдержит Гермиона, то от тех же близнецов она вряд ли отвяжется. А уж если высказаться захочет Малфой… Гарри передергивает. Он ее настолько достал — за все эти годы, — что она вряд ли сдержится, если он даст ей повод.
Но обо всем этом можно подумать потом.
Оперевшись на перила балкона, Гарри вдыхает холодный воздух, прикрывает глаза — ветер треплет волосы, и прическу наверняка уже не назвать идеальной. А ведь Гермиона столько времени потратила, чтобы ее непослушные волосы уложить.
Но это такие мелочи.
— О чем думаешь? — спрашивает Виктор. Говорит он все еще с заметным акцентом, но предложения строит уже куда увереннее — по сравнению с началом года.
Гарри поворачивается к нему и пожимает плечами. Она вообще-то думает о многом, но не знает, о чем из этого стоит сказать.
— Да так. Слушай, а как будет по-болгарски «ты мне нравишься»? — спрашивает она со смешком — немного нервным.
Виктор смотрит на нее молча слишком долго, и у него странный взгляд: задумчивый и какой-то нежный.
Потом он протягивает руку и касается ее лица, проводит пальцами по щеке, по грубоватой линии челюсти; и снова его как будто ничего не смущает.
— Обичам те, — говорит он наконец, и ответ звучит серьезнее вопроса.
Гарри медленно повторяет:
— Обичам те, — наверняка ужасно коверкая звуки. — Красиво звучит.
— И правда, — говорит Виктор и склоняется поцеловать ее.
— Мистер Крам, мистер Поттер, — знакомый голос заставляет их оторваться друг от друга.
Снейп, конечно, кто же еще мог испортить этот вечер.
— Мисс Поттер, — поправляет Гарри, поражаясь собственной наглости — но, пожалуй, ей уже нечего терять.
Снейп смотрит на нее нечитаемым взглядом, и если вспомнить, то баллы с нее он снимал и за меньшее; но сейчас почему-то этого не делает.
Может, его сдерживает присутствие Виктора; а, может, и на него подействовала сегодняшняя атмосфера веселья.
Хотя, конечно, даже звучит смешно.
— Советую вам вернуться в Большой Зал… мисс, — сухо говорит Снейп и разворачивается, скрываясь в темноте.
Наверняка ловить менее удачливых «нарушителей порядка».
Гарри переглядывается с Виктором — и не сдерживает смех.
Почему-то ей так легко, как будто с плеч наконец упал тяжелый груз; и она чувствует себя такой счастливой.
Чувствует себя правильно.