Work Text:
— Никогда не выходи в туман, — сказал Гулыбин на третий день моей практики.
— А тут разве бывает?.. — удивился я. Я не очень-то дружил с метеорологией, но отчего-то мне казалось, что на Крайнем Севере неподходящие условия для образования тумана.
— Тут все бывает, — отрезал Гулыбин.
Больше мы об этом не разговаривали. У меня были свои обязанности, у него — свои, и не могу сказать, что в те дни мы хоть как-то общались не на тему телеметрии, тушенки на обед или кускового сахара, который слишком быстро заканчивался. Гулыбин был далекий и непонятный, и тогда меня это полностью устраивало.
Хуже стало, когда через пару недель Гулыбин внезапно решил, что должен поспособствовать расширению моего кругозора. Я отлично обошелся бы без умения пользоваться устаревшими еще в прошлом столетии аналоговыми приборами, но меня никто не спрашивал. Стиль преподавания у Гулыбина был весьма специфический — он, похоже, отлично уяснил, как управляться с кнутом, а вот про пряник ему рассказать забыли.
Я еле дожидался тех счастливых часов, когда Гулыбин забирался в моторку и сваливал на рыбалку. Я готов был сколько угодно сидеть у радиопередатчика или каждый день гулять на Роту за топливом, лишь бы Гулыбин меня не трогал.
Отдельным испытанием для меня была баня. Я считал ее пыточной камерой и даже в будние дни старался огибать по широкой дуге. Иногда мне казалось, что кто-то смотрит на меня оттуда, пристально и недобро, но, конечно же, это был всего лишь плод моего воображения.
Я вообще знал за собой такой недостаток — придумывать всякие ужасы и верить в них, прятаться от злых ночных теней под одеяло, ходить по одной половице, не наступая на другую, и тому подобные глупости.
На станции было, не знаю, как сказать, — тревожно, наверное. Мне чудились странные звуки, похожие на шепот или тихое пение без слов на одной заунывной ноте, хотя умом я понимал, что это всего лишь ветер стонет в щелях крыши.
Туманы на Аарчыме действительно случались. Густые, плотные, даже какие-то вязкие на вид.
В такие дни Гулыбин плотно закрывал двери, задергивал шторы и садился ближе к старенькому примусу, на котором свистел чайник. Он велел мне не подходить к окнам, не выглядывать на улицу — чему я уже не удивлялся, у каждого свои тараканы — но, конечно же, не слушался. Впрочем, за пыльными шторами я все равно ничего интересного не видел. Нарушать запреты оказалось слишком скучным занятием.
Мои невнятные чувства обрели вектор после рассказа Гулыбина про дырку в потолке. Голос у него при этом был чертовски убедительный, и на краткий миг мне показалось, что он действительно мог бы без колебаний выстрелить в человека.
Я приходил смотреть на дыру несколько раз. Воображение подкидывало самые кровавые варианты того, что могло там произойти. Я завороженно рассматривал трещины на потолке, радиально расходящиеся от дыры, грязные потеки, вероятно, ошибочно принимая их за брызги крови. Случившаяся или не-случившаяся драма чем-то цепляла меня. Мне не было страшно, нет. Мне, наверное, вдруг просто захотелось понять Гулыбина. Эта история как будто сделала нас ближе.
Что и было началом конца, но я осознал это слишком поздно.
К тому же мне отчаянно нужно было зацепиться за кого-то живого. Иначе голоса совсем свели бы меня с ума. К концу третьего месяца на острове мне стало мерещиться, что я разбираю отдельные фразы, что-то про одиночество и холод. От голосов не спасала ни самая громкая музыка в наушниках, ни «Сталкер». Я всегда думал, что могу справиться с любыми порождениями своего разума, но Аарчым показал мне, насколько я слаб.
Поэтому я начал наблюдать за Гулыбиным. Он продолжал пытать меня кнутом, стараясь вбить мне в голову ненужные знания, но я перестал реагировать на тычки и подначки — пусть рядом с ним я чувствовал себя совсем беспомощным и маленьким и феерически лажал, пусть мне было неуютно и неспокойно, но голоса в его присутствии стихали, и это единственное, что имело значение.
Я наблюдал за Гулыбиным, учился различать малейшие оттенки его настроения по излому бровей, по морщинам в уголках глаз. Я изучал его руки, глубоко изрезанные линиями жизни и судьбы ладони. Я ловил отголоски нежности в его голосе, когда он изредка ронял пару слов о своей семье, и какой-то непонятный мне страх — когда он опять вспоминал про туман.
Иногда мне хотелось ухватить его за грудки и трясти, не переставая, пока он не расскажет мне, что он забыл на Аарчыме, что держит его тут. В этом мне чудилась какая-то страшная тайна, сродни той про дырку в потолке.
И времени, чтобы разгадать ее оставалось все меньше и меньше — Гулыбин собирался в отпуск, и моя практика тоже вот-вот заканчивалась.
В ожидании встречи с семьей Гулыбин становился все более необъяснимо нервным. Иной человек этого бы не заметил, но я-то видел, как сильно он сжимает пальцами кружку с чаем, какими непривычно резкими движениями точит ножи, с какой странной тоской смотрит на носящихся над морем птиц. Иногда его губы беззвучно шевелились. Пару раз мне удавалось прочитать по ним что-то вроде «пожалуйста» и «отпусти», но я не был уверен.
Я не мог спросить напрямую, в равной степени боясь нарваться на обидный снисходительный смех и на требование не лезть не в свое дело.
Я не понимал, что происходит, и это изматывало меня. Поэтому когда Гулыбин решил порыбачить напоследок, я даже почувствовал некоторое облегчение, как в первые мои дни на острове.
Правда, ненадолго.
Утро было нарочито безмятежно-спокойным. Ветра не было, половицы не скрипели зловеще под моими ногами. Голоса молчали. Было странно, непривычно тихо, и где-то в глубине души я ждал чего-то ужасного. Хотелось с головой укрыться одеялом и переждать эту подозрительную тишину до возвращения Гулыбина, но меня ждал радиопередатчик и ноутбук.
После обеда упал туман. Я помнил наказ Гулыбина, но и выволочку за то, что не снял показания приборов, я тоже помнил. Гулыбинские тараканы против его же угрозы физической расправы? Я думал недолго.
Дышать в тумане было тяжело. Мне словно не хватало воздуха, его вытеснила вязкая серебристая субстанция. С каждым шагом все сильнее шумело в голове и туман словно становился гуще. К моменту, когда я добрался до бани, в сером мареве почти невозможно было ничего различить. Меня начала охватывать паника, мне стало казаться, что я потеряюсь и до конца жизни буду блуждать в тумане. И никто никогда не найдет меня.
— Паш, помоги! — раздался голос сзади. Я бы подумал, что это Гулыбин зовет меня, если бы точно не знал, что он не вернется еще как минимум сутки.
— Кто это? — прошептал я.
Будто в насмешку Гулыбинский голос раздался с другой стороны. «Паш, помоги!» доносилось то сверху, то справа, то слева.
— Кто здесь? — повторил я, не двигаясь с места. Паника нахлестывала волнами. Я пожалел, что вышел из дома без ружья, как будто ружье могло мне помочь.
Когда в тумане появился четкий, как будто взрезанный ножом просвет, — я метнулся туда, не раздумывая. Так быстро я никогда в жизни не бегал. Я спотыкался, пару раз падал на влажную землю, поднимался и вновь бежал.
У сопок неподалеку от бочек туман совсем рассеялся. Я, хватая ртом воздух, повалился на большой камень.
— Ты зря сюда пришел, — сообщил мне Гулыбинский голос. Я содрогнулся от ужаса, но любопытство было сильнее страха, и я обернулся.
За моей спиной клубилась серая, непрерывно меняющая очертания мгла. Если присмотреться, то сквозь мглу можно было различить то тонкие бледные руки, то крупную женскую грудь с зеленоватыми сосками, то какие-то перья, то маленькие острые копыта. Не знаю, кем или чем оно было, про себя я назвал его просто — существо.
— Ты зря пришел, — повторило оно голосом Гулыбина.
— Почему? — выдавил я.
— Он принадлежит нам, он останется с нами навсегда, — ответило оно.
Голоса вокруг вторили ему. «Он наш», «До него было холодно и одиноко», «Останется навсегда». Я узнал их. Это их я слышал в ветре, шуме волн, скрипах половиц.
— Он не может остаться, — почему-то пошептал я. Мне хотелось объяснить, что Гулыбина ждет семья, что ему нужно уехать.
Слов не хватало. Язык словно примерз к небу.
Существо протянуло руку, коснулось холодными пальцами виска, и меня скрутило невыносимой болью. Я чувствовал, как оно потрошит мою память, выдергивая на поверхность отдельные воспоминания.
Гулыбин, со скупой нежностью рассказывающий про сына.
Гулыбин, диктующий Володе смс для жены.
Гулыбин, собирающий свои скудные пожитки в спортивную сумку.
Наконец существо выпустило меня и закричало. Мне казалось, что весь Аарчым стонет вместе с ним. Крик усиливался, отражаясь от сопок, и словно становился тоньше и выше, пока, наконец, не перешел в ультразвук и я не отключился от боли.
Очнулся я на крыльце радиорубки. На секунду я решил, что мне все это показалось, приснилось, примерещилось в бреду, но черно-зеленые полосы грязи на штанах убедили меня в обратном.
Я не знал, что мне делать. Спрятаться под кроватью? Кинуться искать Гулыбина?
Из дома послышался звон будильника. Почему-то этот привычный домашний звук немного меня успокоил. Я поднялся с грязных досок и пошел внутрь.
Во время сеанса радиосвязи мой голос почти не дрожал. Пока Софронов не сказал про Гулыбинскую семью.
Я плохо помнил, как записывал на бумагу это страшное известие, как обещал Софронову дать Гулыбину прийти в себя и не доставать с соболезнованиями.
Если оно могло такое, то что оно сделает со мной?!
Я выбрался из дома, добежал до берега. Голоса вокруг шептали и пели о чем-то страшном. Меня долго рвало всухую.
Потом я прополоскал рот морской водой и сидел, смотрел, как волны лижут носки моих ботинок, и думал о том, как мне рассказать Гулыбину. О его семье. И о том, что я виноват в их гибели.
Я не знаю, как дожил до утра. Меня раздирало на части от боли в обожженном желчью горле, от страха, от ненависти к себе, к отцу, который устроил меня на практику в Росметео, к Софронову, который передал для Гулыбина эту радиограмму. Ненавидеть всегда проще, чем испытывать чувство вины.
Когда Гулыбин, веселый и настолько лучащийся счастьем, что не замечал ничего вокруг, появился и принялся учить меня разделывать долбанного гольца, я понял, что не могу вслух сказать ему про семью.
Пару раз я порывался отдать ему бумажку. Но голоса шептали все громче, а Гулыбин был такой непривычно довольный жизнью, что я просто не мог.
Дальше все превратилось в слалом из ошибок и неверных решений. Но это я осознал гораздо позже. В тот момент мне все казалось правильным. Я словно разделился на две части, и один «я» с ужасом следил за действиями второго. К следующему звонку будильника я ненавидел не только себя, отца, Софронова и весь мир, но и — очень горячо, до боли в висках, до сведенных в судороге пальцев — Гулыбина.
Мнимая поломка радиопередатчика, все то, что я набрехал про Гулыбина Софронову, побег к месту встречи с вертушкой...
Это был и я, и не я.
Я был чистой незамутненной ненавистью и страхом.
«Беги», — шептали голоса. «Не уйдешь», — голосом Гулыбина кричало то страшное существо. И я побежал, прихватив карту и рюкзак.
Я несся сквозь туман, который словно в насмешку становился все плотнее. Едва успел к месту встречи.
Сигнальные ракеты оказались бесполезными.
Вертушка пролетела мимо.
Кажется, я упал на колени и долго-долго кричал на одной ноте, потом опять бежал куда-то, хотя куда теперь было бежать?
Но мне хотелось жить, все равно хотелось. Ведь жить хочется даже самой последней мрази на земле.
Потом я вроде бы упал и ударился головой. Погружаясь в темноту, я еще успел подумать: как хорошо, что больше не надо бежать и не надо ненавидеть.
Просыпаться было тяжело. Все болело, и рядом был Гулыбин, по-своему, по-Гулыбински проявляющий заботу и беспокойство. Меня скрутило чувством вины.
— Сергей Витальевич, ваша семья, они из-за меня... погибли. Я той твари сказал, но вы же сами... Сами виноваты!
В следующий момент, когда еще была возможность хоть что-то исправить, я отчаянно ухватился за ружье. Видит бог, я не собирался стрелять, но голоса шептали слишком громко, чтобы я мог думать хоть о чем-то, кроме того, что Гулыбин сейчас меня убьет.
На мой выстрел он выстрелил тоже.
Уже потом я подумал: ну как, как он мог промахнуться?! Но тогда я снова бежал и не мог остановиться, пока совсем не выбился из сил.
Оно нашло меня на старой станции, где я пытался хоть как-то согреться и придумать, что делать дальше.
— Ты хотел причинить ему вред, — пальцы его, казалось, стали еще холоднее.
— Нет, нет, — шептал я и кашлял кровью на старые доски. Тонкие сосульки касались моего сердца, проходя сквозь ребра. — Нет.
Оно не собиралось меня убивать сразу. Наверное, поэтому Гулыбину удалось его спугнуть, и оно нехотя растворилось в тумане. Голоса обвиняюще шептали, но ничего не могли мне сделать.
— Паша, ты здесь? Паш, надо поговорить!
Я слышал его тяжелые шаги снаружи, и ненависть во мне мешалась с благодарностью.
Я не мог говорить с ним. Я был виноват в смерти его семьи.
На его месте я бы убил меня сотней способов. Или дал это сделать той твари, которая так любила его, что не хотела ни с кем делить.
— Пааааш!
Я снова бежал и в этот раз точно не собирался оглядываться.
Было тепло. Мне снилось, что я с матерью в Лазоревском, в старом бабушкином доме. Пахло солнцем и пылью. Мама погладила меня по щеке, улыбнулась и сказала Гулыбинским голосом:
— Я же говорил тебе не выходить в туман!
Я захлебнулся криком и очнулся. Передо мной был радиоизотопный термоэлектрический генератор, и я грел над ним лицо и руки.
Существо рядом ухмыльнулось, показывая острые клыки, издевательски помахало мне рукой и исчезло.
За долю секунды с высочайшей четкостью в моей голове полностью оформилась мысль: «РИТЭГ-утечка-хуева-туча-микрорентген-скоро-сдохну-но-и-твой-Гулыбин-пусть-сдохнет-тоже».
Теперь мне нечего было терять.
Достать рыбу было просто — Гулыбин сушил ее на крючках вдоль стены радиорубки. Еще проще было подвесить ее над РИТЭГом на несколько часов.
Во мне как будто выключили все эмоции. Я даже перестал прислушиваться к себе, перестал искать признаки прогрессирующей лучевой болезни. У меня просто была цель.
Я аккуратно пробрался в радиорубку, положил рыбу в газету. Нет, это было не сложнее, чем гонять в «контру».
Накатило позже. Не знаю, что это было, но как только стемнело, меня со страшной силой потащило к дому. Я просто понял, что должен на него посмотреть. В последние дни я же толком не видел его.
И мне действительно было нужно, чтобы он меня убил. Я не хотел долго и мучительно гнить от лучевой, а на самоубийство у меня никогда не хватило бы смелости.
Если бы кто-то спросил меня, чувствовал ли я вину за то, что отравил рыбу, то я бы ответил — нет, ни малейшей. Я был виноват в гибели его жены и сына — этой вины хватало с лихвой.
А рыба... Гулыбин без своих родных все равно что мертв. Я просто оказал нам обоим услугу.
Не знаю, сколько я простоял под окнами. Я как-то жадно, не отрываясь, рассматривал мешки под красными от недосыпа — или слез? — глазами, горькую складку губ, глубокие морщины на лбу.
Наконец Гулыбин заметил меня, мотнул головой, мол, входи.
И я послушался.
— Садись, — скомандовал Гулыбин. Я сел.
Я ждал чего угодно: выстрела, удара в лицо, ножа под ребро, но никак не этого:
— «Академик» пробился, будет через три дня.
Мне стало смешно. Мне даже захотелось спросить, по правде ли Гулыбин верит, что эта тварь нас отпустит?
Но я сдержался.
— Давай ешь, — Гулыбин подвинул мне газету с разделанной рыбой.
— Ее нельзя есть, — произнес я тихо. — Я ее отравил. В РИТЭГе. Мы с вами умрем. И все будет хорошо.
Гулыбин посмотрел на меня больными глазами и вышел за дверь. Я слышал, как его рвет на крыльце.
Через пару минут он вернулся, вытирая рот.
— Не надо никому об этом говорить, — сказал он. Я не знал, то ли плакать, то ли смеяться от этого благородного жеста.
— Убейте меня, уничтожьте, на куски порежьте, — мысленно попросил я. — Я погубил вашу семью. Я показал этой твари, что вы никогда не будете любить Аарчым больше, чем их. Убейте!
Но Гулыбин молчал и не смотрел на меня.
И голоса тоже молчали.
«Академик» действительно пробился. Через три дня вертушка забрала подтекающий РИТЭГ, а я стоял на берегу со своим рюкзаком и смотрел, на на воду спускают мерзко-оранжевую лодку.
— Давай, — произнес Гулыбин и пожал мне руку.
— Я не поеду, — отозвался я. Мне действительно было незачем ехать.
— Не дури, Паш.
Я зашел с другой стороны.
— Может, попробуете на материк поехать? Может, оно вас отпустит. Вам бы на обследование...
Гулыбин покачал головой.
— Тогда я им все расскажу! — пригрозил я.
Гулыбин ухватил меня за шею и прошипел в ухо:
— Неужели не понимаешь? Я должен тут остаться. Один.
Было больно. Неожиданно для себя я даже заревел, и захват превратился в какое-то странное, неправильное объятие.
Я был этого недостоин.
Я убил всех, кто был ему дорог.
Но он обнимался меня, перебирал пальцами волосы на моем затылке и позволял пускать сопли в его предплечье.
Я никогда никого не любил и не ненавидел так сильно, как Гулыбина.
Наконец он отпустил меня и пошагал прочь.
А я долго смотрел ему в след. Серо-зеленая фигурка на острых копытцах шла рядом с ним и гладила его по руке.
— Я обязательно вернусь, — крикнул я. — И заберу вас с собой, Сергей Витальевич!
Гулыбин застыл на секунду, потом прибавил шаг. Но не обернулся.
Голоса смеялись.