Work Text:
Дорога в кальдариум была вымощена препятствиями, как и всякий ритуальный путь. Сбросив одежду, пройдя через ледяную купель и ванну с теплой водой, он вошел в обжигающие облака. Комната была небольшой: в семейных термах никогда не бывало много народу. В нише мерещился абрис новорожденной статуи Марса – раньше ее там не было, но и Псоглавый до дома не мог добраться несколько лет кряду. Пар валил плотными густыми клубами; насыщенно и тепло пахло благовониями и водой. Двигаясь по памяти, он добрался до дальней скамьи и сел, прислоняясь виском к мраморному колену. Удивился, что оно было теплым; показалось, что дернулось, но списал это на усталость после перехода. На нос упала капля воды – это было последним, что он почувствовал перед тем, как задремал, убаюканный горячим ожиданием.
Ему приснилось, что мраморная статуя дернула ногой, а потом сползла к нему на колени – голая, горячая и несомненно живая, и оказалась не статуей, а мальчиком очень высоких кровей, не богом войны, но Марсом нового Рима, его личным богом. За годы, проведенные в разжигании розней, мальчик вырос, привык махать мечом и давить на людей. Его любили и ему верили, им восхищались; Дино тоже восхищался и любил больше всех. Ему приснилось, что мальчик с темными мокрыми волосами, стекавшими по шее, упал – горящий, скользкий – сверху, протянул руки к лицу и прибился губами к губам неумело, ненасытно и слепо. Мальчика звали Кея, он был как сын, как солнце, и гладиатор ощутил панику в голове и блаженство внутри; он коротким жестом прижал жилистую спину к себе, и Кея вплавился без оглядки. Он не умел целоваться, ничего не умел; Дино удержал его подбородок рукой и повторял медленно, по слогам, объясняя немым языком, пока не начало получаться.
Учитель из него всегда был так себе, как говорил этот конкретный ребенок, – сплевывая кровь, зализывая царапины, всасывая и кусая нижнюю губу, - но получалось на диво хорошо. Он весь твердел и вырастал под пальцами, становясь сильнее и старше, напористее, грубее, слаще; приводя Дино в восторг и замешательство. Елозил, перетекал в руках, пытаясь не отдалиться, но слиться; насквозь пришпиливал Дино к стене короткими кипящими взглядами, и его колени так головокружительно легко легли на локти, пришлись впору, в размер, как будто так и было задумано – и Дино как раз хватило рук, чтобы сцепить пальцы в замок, огладив спину ногтями. Мальчик терся об него, сдвинув брови и выдыхая короткими затушеванными стонами. Дино выцеловал его дыхание из напряженного горла и как раз примеривался к соску, когда колени на его торсе сжались, позвоночник взломался, выпустил вверх короткий, стыдный стон – чернявая голова потерянно упала на грудь, и он весь упал в руках Дино, обмяк, и тогда Дино понял, что он не спит.
Это было хуже, чем удар кулаком в расслабленный живот и лучше, чем победа; Кея рывком выпрямился, вытирая живот. На его лице крупными буквами с красивыми засечками было написано презрение к себе и стремление провалиться сквозь пол в котельную прямо сейчас. Дино смотрел на него, впитывая оттенки, силу эмоций – десятки выражений, сменявших друг друга. Не найдя среди них отвращения, он решил, что нужно что-то сказать, чтобы заполнить неловкую пустоту и отвлечь внимание мальчика от… несвоевременных деталей, пусть будет так, - он сказал:
- Не хочешь искупаться? У меня голова от жара кружится.
Голова кружилась не от жара; не от того жара, но все-таки это не было самой глупой вещью, которую Псоглавый говорил за свою жизнь. Наследник благосклонно кивнул, потирая покусанную шею и подчеркнуто смотря в потолок. Он очевидно стеснялся, и вряд ли сам понимал, чего стеснялся; как и того, что сделал и как теперь следовало поступать.
Дино был человеком с очень хорошей выдержкой – в противном случае ему не суждено было бы дожить до сегодняшнего дня. Но несвоевременные детали не потеряли своей силы даже в теплом бассейне; он всерьез думал, что придется подвергнуть тело пытке холодной ванны, потому что Кея из-под челки косился вниз и стискивал челюсти. К тому моменту, когда Дино уже перестал надеяться на объяснение (не говоря уже о продолжении), мальчик перемолол в кашу свои сомнения и неохотно выдавил тошнотворно банальное:
- Я сожалею.
Дино кивнул, набрал воздуху для ответа – ощутил, как едкая горечь расплывается в животе.
- О том, что я так мало умею.
Он смотрел в толщу воды перед собой так сосредоточенно, как будто видел там пошаговый план завоевания мира.
- Ты меня научишь.
Не знай они друг друга много лет, не проведи в спорах и разговорах все эти годы – словом, не знай Дино наверняка, он бы не расслышал вопрос в этом сухом поломанном голосе; но вопрос был, и вместо копий ребра вздыбились солнцем. Он заложил руки под затылок, расслабляясь и не стесняясь громкого рельефа своего тела; окинул мальчика взглядом, привыкая и принимая заново, уже не как воспитанника, а как любовника. Это далось на удивление легко, как будто к этому шло, было предопределено заранее; коротко вознеся перемешанные молитвы, он ответил:
- Конечно.
Кея кивнул, все такой же деревянный и лаконичный, и тихо сказал: «Пойдем обратно», у Дино от этого шепота встали волосы дыбом, - «мне там хорошо» - в жаре, наедине, в невесомости горячего сандалового дыма и водной взвеси, где кожа становится гладкой как укус змеи, а прикосновения носят оттенок бесчестной ласки - оттого что все хлюпает и растекается в руках. Они пошли обратно: ввалились, целуясь, и Дино быстро выжал из него каменный холод, вымесил как глину в горячих руках. Снова расплавил, переливал серебро из чаши в чашу – гладил, кусал, втискивал в себя, щедро делясь огнем из-под ребер. Но в сердце сладко-тяжело дышавшего мальчишки находился стержень из неплавкого металла; Дино отключился, позволив завести себе руки за спину, а очнулся уже на полу такой немой и бесцельный, словно Кея бил его об этот пол головой. Было больно от страсти; он поморщился, и Кея ухмыльнулся тяжело, невообразимо грязно; сел сверху на ноги и накрыл рукой, прижал там, где было больнее всего, и спросил:
- Как тебе больше нравится?
Дино даже не успел подумать: его губы сами выговорили ответ, и темная голова коротко кивнула и упала горячим ртом прямо на член. Это выжало весь воздух из груди, и пока Дино был занят попытками вдохнуть, на него неукротимо и бешено неслась высокая волна.
- Медленнее, - прошипел он, пытаясь предостеречь, но опоздал, и на него сразу – слишком скоро и слишком сильно - упала беспросветная яркая темнота; он стиснул зубы и кулаки, и едва почувствовал, как сжимаются руки вокруг его бедер. Несколько несоразмерно долгих и пустых мгновений не было ничего – только вспышка и хмельная слабость, когда хотелось раздвинуть кости и разлететься, когда казалось, что это уже произошло. А потом темнота перед глазами посветлела, прорезалась золотыми пятнами мозаики, и Кея смотрел глаза в глаза, в упор, и пальцами вытирал стекавшее по подбородку семя; сердце глухо стукнуло и встало, и Дино даже не представлял, что можно кого-то захотеть еще сильнее, но у него получилось.
Все кончилось плохо: их истории кончались нехорошо, на собственный лад, конечно. Маленький ублюдок всегда учился быстрее, чем то допускали приличия, как будто его призванием было захватывать троны и доводить Дино до белого каления. Дино был человеком с очень хорошей выдержкой, но это не помогло, и он поставил дурного мальчишку на колени, положил грудью на мраморную скамью, прижал к этой скамье голову рукой, запутавшейся в волосах - и выебал из него все его умения, претензии, амбиции и нахальные улыбки. Судя по глухим возгласам и вскрикам, у него все отлично получилось, и впечатанный в лавку рот не пытался улыбнуться, только тихо выстанывал просьбы. Кончая, он выглядел так, что Дино иголки чувствовал под ногтями, и в ладонях, насквозь, - и видел все времена, когда было так же.
И было так.